Настроение:

calm

Ислам
Опубликовано в журнале:
«Континент» 2005, №123

Ален БЕЗАНСОН
Ислам


Ален БЕЗАНСОН — родился в 1932 году в Париже. Окончил Сорбонну и Политехническую школу. Историк, философ, публицист. Действительный член Французской академии политических наук, почетный доктор РГГУ. Преподавал во Франции в Высшей школе гуманитарных наук и в ряде американских университетов. Автор 15 книг и сотен статей, многие из которых посвящены российской тематике. На русский язык переведены его книги «Интеллектуальные истоки ленинизма», «Извращение добра», «Советское настоящее и русское прошлое», «Бедствие века», «Убиенный царевич», «Запретный образ». Живет в Париже.



Разумеется, я не ставлю себе целью высказаться по поводу ислама в целом. В 622 году нашей эры в Медине официально зародилась новая религия. В ней прямо оспаривались три основных догмата христианства: Троица, Воплощение и Искупление. В настоящее время адептов этой религии становится больше, чем христиан всех конфессий вместе взятых. На протяжении последних пятидесяти лет три обстоятельства коренным образом повлияли на расстановку сил в мире в этом отношении.

Мусульманские страны, находившиеся под властью европейских империй (христианских, с точки зрения мусульман), а именно — британской, российской, французской, голландской, обрели независимость (единственное исключение составляет западный берег реки Иордан в Палестине). В начале ХХ века в Турции, Египте и на Ближнем Востоке было довольно много христианских меньшинств, однако они либо были обращены в мусульманство, либо изгнаны (как греки из Малой Азии), либо стали жертвами резни (как в Армении). Наконец, значительные мусульманские меньшинства спокойно обосновались в Западной Европе. Во Франции они составляют приблизительно 10% населения, а лет через 20, по прогнозам демографов, их численность достигнет 20%. В Германии, Великобритании и в США эти цифры не столь велики, но все же весьма значительны.



Данное обстоятельство вызывает в этих странах некоторую озабоченность. Проблема рассматривается в демографическом и общественном планах, в плане ассимиляции и борьбы с «расизмом», но гораздо реже в религиозном плане. В сущности, на протяжении последних пятидесяти лет в христианских церквах преобладают миролюбивые и экуменические настроения. И хотя многие церкви, похоже, переживают кризис — а может быть, именно по этой причине, — в них не заметно обеспокоенности сугубо религиозного характера. Они видят свою задачу прежде всего в том, чтобы оказать теплый прием исламу, вступить с мусульманами в контакт, найти точки соприкосновения и возможность диалога.

Я намерен подойти к теме сначала в историческом плане и представить основные позиции христиан в отношении ислама с момента хиджры1. Затем я рассмотрю теологический аспект, а именно вопрос о статусе ислама с библейской, т.е. иудейской и христианской, точки зрения. И наконец, я снова вернусь к истории, чтобы дать оценку современной ситуации.



I

Можно выделить три основных подхода христиан к исламу на протяжении 1400 лет.



Первый ясно выражен у преп. Иоанна Дамаскина, и я бы назвал этот подход позицией неприятия, или, если быть более точным, констатацией несовместимости.

Иоанн Мансур, именуемый Дамаскином, был родом из семьи высокопоставленных византийских чиновников, сыгравших определенную роль в сдаче Дамаска2. Сначала он находился на службе халифа в налоговых органах. Затем вступил в Лавру преп. Саввы Освященного3, где и скончался в 754 году. Он написал об исламе лишь несколько страниц, но они представляют особую ценность, так как являются свидетельством самой ранней эпохи.

Первый текст включен в «Книгу о ересях», где ислам фигурирует как ересь под номером 100. Это означает, что в то время, особенно у монофизитов и несториан, ненавидевших мелкитское православие, потому что оно олицетво­ряло собой византийский гнет4, еще не было ясности относительно того, яв­ляется ли ислам новой религией или же это не что иное, как еще одна разновидность туманного христианства. Такая точка зрения на ислам встречается и поныне. Как бы то ни было, описания Дамаскина отмечены саркастическим характером: Мухаммед является лжепророком, его вероучение нелепо и не может не быть таковым, поскольку отвергает христианские истины.

Второй текст, более поздний, написан в форме Спора мусульманина с христианином и представляет собой краткий катехизис, цель которого — воспрепятствовать обращению христиан в мусульманство, что уже происходило в массовом порядке. Иоанн Дамаскин пытается защитить свободу воли в противовес фатализму, который приписывается им исламу, а также устойчивость сотворенной природы и ее законов — против исламских представлений, согласно которым все это не более чем божественная прихоть. Интонация преп. Иоанна снисходительная, как если бы видный теолог XIX века комментировал откровение Джозефа Смита и Книгу Мормона5.

В традиции безусловного отрицания ислама важнейшей вехой является позиция св. Фомы Аквинского. В «Сумме против язычников» (I, 5) он приво­дит следующие аргументы: Мухаммед прельстил тем, что дал заповеди, удовлетворяющие плотские желания людей; предлагаемые им истины легковесны и понятны заурядному уму; он смешал притчи и учения, принижающие то, что является естественной правдой его проповеди; его доводы зиждутся на силе оружия, главном аргументе грабителей и тиранов. Ни Ветхий, ни Новый Завет не свидетельствуют в его пользу; Мухаммед, напротив, исказил их своими сказочными повествованиями, а ученикам запретил их читать. Короче говоря, заключает Фома Аквинский, «те, кто верят его речам, легковерны».



Второй подход христиан к исламу я бы назвал подходом с точки зрения Трех Законов. Показательный пример такого подхода можно найти в диалоге, состоявшемся в 1390 году между будущим византийским императором Мануилом Палеологом и неким мусульманским мудрецом. Речь шла о том, чтобы установить, какой Закон совершенней: Закон Моисея, Закон Иисуса или Закон Мухаммеда.

Мануил начинает с утверждения, что мусульманский закон стоит ниже закона иудеев, в частности в связи с понятием о джихаде6, согласно которому у людей есть выбор между обращением в ислам и смертью или рабством. Однако воле Божией претит кровопролитие, и она стремится привести людей к вере путем убеждения, а не насилия. Поэтому мусульманский закон уступает христианскому. На это мусульманин отвечает, что, действительно, Закон Христа лучше закона Моисея, но он чересчур жесткий, слишком возвышенный и потому невыполнимый; он предъявляет чрезмерные требования: возлюбить своих врагов, стремиться к бедности, блюсти целомудрие. Коран же избирает средний путь между несовершенством Моисеева закона и крайностями христианского, поскольку середина и умеренность суть синонимы добродетели и здравого смысла.

Мануил возражает классическим образом, проводя различение между биб­лейскими заповедями и евангельскими призывами. Затем он выдвигает убийственный довод: твой закон, говорит он мусульманину, противостоит закону христианскому и возвращается к закону Моисееву. Мухаммед позаимствовал этот закон и исказил его, создав нечто эклектичное и беспорядочное.

В этом откровенном диалоге Мануил не может апеллировать к авторитету Священного Писания, поскольку мусульманин не признает за ним таковой, поэтому Мануил вынужден рассматривать все три закона на одном вневременном, синоптическом уровне. Он не может продемонстрировать исторической преемственности между Израилем и Христом, не может опереться на общее понятие Завета-Союза, поскольку само это понятие не признается исламом. Ему остается лишь абстрактно сравнивать все три закона, и, выступая против закона Корана, он занимает византийскую спиритуалистическую позицию, согласно которой ветхий закон является плотским, как и мусульманский, тогда как христианский — духовным. При такой постановке вопроса ислам получает преимущество над иудаизмом, так как ислам универсален и чтит Иисуса и Деву Марию.



Наконец, третий подход я бы назвал поиском высшей точки для преодоления разногласий. Хорошим примером такого подхода является произведение кардинала Николая Кузанского De pace fidei («Согласие веры»), написанное в 1452 году, как раз накануне падения Константинополя. Его целью было нахождение такой высшей и всеобъемлющей точки зрения, которая позволила бы интерпретировать ислам как некую форму христианства, не осознающего самого себя. Не имея возможности апеллировать к Библии, он берет в качестве исходной точки вероучительное утверждение, которое представляется ему общим, — веру в единого Бога. Отталкиваясь от этой аксиомы, он путем замысловатых и абстрактных схоластических рассуждений приходит к учению о Троице и другим важнейшим христианским догматам. Он полагал, что подобное сугубо рациональное рассуждение могло понравиться мусульманским мудрецам, воспитанным на лучших образцах философии, представленной Авиценной. Однако при этом он был вынужден отказаться от темы истории спасения, которая красной нитью проходит через оба Завета. Таким образом, он становится заложником характерного для ислама антиисторизма, не имея на своем вооружении ничего, кроме философии, точнее — своей особой философии. Он лишает теологию всякой плоти, схематизируя ее и сводя к абстрактной системе. Его возвышенная точка зрения ведет к высшему мраку, который оборачивается, по словам Гегеля, ночью, когда все коровы серы.

Как видим, обе попытки диалога, предпринятые Мануилом и Николаем Кузанским, приводят их к монологу, в котором излагается суть христиан­ской религии. Но в то же время они невольно смещают центр тяжести христианства, так что усилия, направленные на то, чтобы приблизить христианство к исламу и сделать его более понятным, имеют следствием некоторую неосознанную деформацию христианской ортодоксии. И теперь мы должны попытаться понять, почему это происходит.



II

Какой статус можно придать исламу с точки зрения христианской тео­логии? Статус религии откровения или же естественной религии?



Согласно традиционному теологическому пониманию, христиане делят весь род человеческий следующим образом. Сначала люди живут в период т.н. Ноева завета. В рамках этого завета люди могут получить некоторое представление о естественном законе, то есть об общей морали, и сформировать идею божественного; в данном случае речь идет о тех религиях, которые мы называем языческими. Среди этих людей Бог «избрал» одного человека, Авраама, и его «дом», и с ним заключил завет, который был возобновлен в более развитом виде в завете, полученном Моисеем от имени народа, который Бог «создал» Себе у подножия горы Синай. Наконец, Бог, пришедший в лице Своего воплотившегося Слова как «Мессия» Израиля, учреждает «Новый Завет», который может быть распространен от Израиля и его Мессии на все человечество. Где же внутри этой классификации место ислама?

Затруднения и замешательство, которые испытывают христиане и иудеи при попытке поставить ислам в один ряд с другими естественными религиями, связаны с тем, что ислам исповедует веру в единого Бога-Творца — вечного, всемогущего и милосердного. Не узнаем ли мы в этом первую из заповедей Декалога, данных Моисею? Да, конечно, но здесь недостает одного звена, которое заключается в том, что Бог Исхода предстает как освободитель своего народа в особой исторической ситуации: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, дома рабства»7. А Бог-Творец Корана не имеет отношения к истории. Узнаем ли мы в данном случае первый член христианского Символа веры: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли»? Да, но в исламе отсутствует понимание Бога как Отца, то есть его личной и взаимной связи с людьми.

Следует помнить, что мусульмане предлагают иную классификацию, в которой язычники противопоставлены тем, кто, как иудеи, христиане и мусульмане, «получили откровение свыше». Таким образом, религии этой группы оказываются связанными между собой чисто формальным сходством (откровением свыше), а не исторической последовательностью.

Теперь я могу обозначить свой теологический тезис: ислам является естественной религией Бога откровения.



Обычно различают естественную религию и религию откровения. Естественная религия, как у язычников, может в известных случаях достигать более или менее ясного понимания истинного Бога (т.е. Бога, открывающего Себя человеку). Так, Церковь, отвергнувшая идолов, тем не менее признала бога философии как истинного Бога, которого впотьмах разыскивает человек. С другой стороны, Церковь верит, что тот же самый Бог пожелал явить Себя и сообщить о Своей воле относительно спасения человечества, открыв людям истины, превосходящие возможности человеческого разума. Для иудеев это откровение содержится в Библии, которую христиане дополнили «Новым Заветом», признавая в полной мере авторитет библейских текстов, как они сформировались до пришествия их Мессии.

Мусульмане также утверждают, что получили откровение. Оно понимается ими как передача уже существовавшего ранее текста. Пророк не играет в этой передаче никакой активной роли и всего лишь получает тексты, исходящие из «Матери Книги»8, которые воспроизводит как бы под диктовку. В отличие от Библии, которую христиане считают «богодухновенной», Коран является несотворенным. Это несотворенное СловоБога.

Ислам проводит различие между пророком (наби) и посланником (расул). Посланник — это тот из пророков, кто получил послание, имеющее силу закона. Так, Адам, Лот, Ной, Моисей, Давид, Иисус были посланниками. Они были посланы отдельным народам. И только Мухаммеду, «печати пророков», была поручена универсальная миссия. Великие посланники Бога — Моисей, Давид, Иисус — передали, буквально так же, как и Мухаммед, книги, надиктованные им свыше: Тору, Псалмы и Евангелие (в единственном числе). Адам, Сиф и Авраам также написали книги. Но — что чрезвычайно важно — все эти книги, и реальные и вымышленные, не считаются мусульманами достоверными, поскольку их текст был фальсифицирован. Иудеи и христиане изменили свои Писания и исказили их смысл. Кроме того, даже если бы эти книги были подлинными, они не могли бы дать ничего нового, так как Коран уже содержит в себе истину во всей ее полноте. Поэтому мусульмане не признают ценности текстов с записями откровений, предшествовавших их собственному. Не следует искать истинную Тору и подлинное Евангелие нигде, кроме как в Коране. Настоящими учениками Иисуса являются мусульмане.

Итак, ответ теперь за иудеями и христианами: могут ли они увидеть Библию в Коране? Конечно же, нет.

Существует ли преемственность между Библией и Кораном? Никакой, утверждают мусульмане. Мухаммед был неграмотным. Бог сказал пророку: «Ты не знал, что такое книга и вера»9. Если существуют совпадения, то это вполне естественно, поскольку одно и то же послание было дано всем «посланникам», а если имеются различия, то только потому, что иудеи и христиане его урезали и извратили.

В это христиане никак не могут поверить. Мухаммед имел некоторое представление о Библии. В Медине было полно иудеев и христиан, принадле­жащих к различным сектам. Иоанн Дамаскин полагал, что здесь было влияние какого-то монаха-арианина, другие усматривали влияние монаха-несторианина. Тот, кто хорошо знаком с Библией, с трудом узнает в Коране библейские персонажи, настолько они искажены. Ибрагим — это не Авраам, как и Муса — не Моисей. Возьмем Иисуса. Иса появляется в Коране вне времени и пространства, без какой-либо ссылки на страну Израиль. Его мать Мария, сестра Аарона, производит его на свет под пальмой. Затем Иса творит чудеса, которые, судя по всему, взяты из апокрифических евангелий. Он возвещает о грядущем пришествии Мухаммеда. Он будет свидетелем в день воскресения.

На христиан нередко производит сильное впечатление то место, которое занимает Иисус в Коране. Но это не тот Иисус, которому они отдали свою веру. В Коране Иисус повторяет то, что уже возвестили предыдущие пророки — Адам, Авраам, Лот и другие: по существу, все пророки обладают одним и тем же знанием и провозглашают одно и то же послание, а именно ислам. Все являются мусульманами. Иисус был послан для того, чтобы проповедовать единственность Бога. Он возражает против того, чтобы его считали «сотоварищем» [Бога]: «Не говорите Три». Он не Сын Божий, а обыкновенный сотворенный человек. Он и не посредник, так как исламу неведомо посредничество. Для ислама немыслимо, чтобы посланник Божий был побежден, а поэтому Иисус не умер на кресте, его заменил двойник. С христианской точки зрения, в этой христологии присутствуют в смешанном виде элементы несторианства и докетизма10.

Исламу чужда идея поэтапного откровения. Божественное послание дано, начиная с первого человека Адама, который был и первым пророком. Просто люди предают это послание забвению, поэтому необходимо повторять одно и то же. Мухаммед является последним посланником и окончательным реформатором. В данном случае единственная перспектива, в которой можно увидеть исторический процесс, это закономерность, с которой посланники добиваются триумфа, а те, кто восстает против них, подвергаются уничтожению. Ислам, то есть «покорность», является тем регулятором, который возвращает время к его вечному мгновению — так же, как Бог периодически возвращает людей к своему повелению, исходящему из вечности.

Таким образом, для иудеев и христиан между Библией и Кораном преемственности не существует. И те, и другие констатируют, что история, рассказанная в Библии, возникает в Коране фрагментарно, искаженно, укладываясь в последовательную догматическую схему, так что одни и те же факты предстают в ином свете и имеют иной смысл.

Это различие проявляется и тогда, когда по видимости имеет место совпадение ислама и библейской религии, а именно в представлении о Едином Боге, творце, всемогущем и милосердном. Хотя мусульмане и любят перечислять 99 имен Бога, эти имена не открыты людям в рамках Завета, как это происходит в случае с Неопалимой купиной или в Евангелии, где Богу дано имя Отец. Бог ислама — это Единый Бог, который требует подчинения, и это Бог обособленный. Называть его Отцом — богохульный антропоморфизм. Бог снизошел до того, чтобы дать людям священный закон. Он требует послушания. Он не вступает в отношения любви. Мусульманский Бог абсолютно бесстрастен, и наделять его способностью любить было бы подозрительно. Вместо этого — никак не обоснованное снисхождение, благосклонность.

Именно поэтому как иудеям, так и христианам приходится отказывать Корану в статусе откровения. Они также не согласны с тем, что ислам — авраамическая религия. С точки зрения ислама, Авраам является посланником и мусульманином. Он не общий отец иудеев, а затем и христиан, которые разделяют его веру. «Ибрагим не был ни иудеем, ни христианином»11. Он принимал участие в мусульманском культе, создавая Каабу и учредив паломничество в Мекку. И вовсе не Мухаммед имел ту же веру, что и Авраам: это Авраам разделял веру Мухаммеда. Поскольку истина, согласно Корану, дана в полном объеме с самого первого дня и начиная с первого человека, то немыслимо, чтобы Авраам играл роль основоположника, как это приписывается ему иудеями и христианами. Когда мусульмане ссылаются на Ибрагима, речь не идет ни о той вере Авраама, которую пытается воссоздать история религий, ни о вере Авраама в том смысле, в каком ее исповедуют иудаизм и христианство.



Рассмотрим теперь эту проблему с противоположной стороны: представим себе, что ислам — это естественная религия.

Общая черта естественных религий — это очевидность существования Бога или божественного, которое разлито повсюду. Ислам, представленный как религия веры, не имеет нужды в вере, смысл которой в признании или, лучше, констатации существования Бога. Предметом веры здесь является не сам Бог, а Его единственность. Как и для древних греков или римлян, в данном случае достаточно созерцать космос, творение, чтобы до всякого рассужде­ния быть уверенным в том, что есть Бог или божественное; не верить в это — признак безрассудства, который отчуждает неверующего от человеческой природы. Христианская теология придерживается иной точки зрения, согласно которой человеческий разум не может признать существование Бога помимо исследования и рассуждения. Вера как богословская добродетель12, которая является сверхъестественной, в свою очередь подтверждает эту убежденность.