Весьма разное. 02.


J.Brodsky. Less than One/ Иосиф Бродский. Меньше единицы
О книге воспоминаний Надежды Мандельштам
Есть нечто в сознании автора, что делает саму идею о чьем-то моральном авторитете неприемлемой. Литератор охотно примирится с существованием генсека или фюрера, но непременно усомнится в существовании пророка. (Бродский, Меньше единицы, с. 149)

Пророк дает пинка лежачему не с намерением его прикончить, а чтобы заставить его подняться на ноги. Пинкам этим сопротивляются, утверждения и обвинения ставятся под сомнения, и не для того, чтобы установить истину, но из-за присущего рабу интеллектуального самодовольства. (ibid, 150).

Слабая шестидесятипятилетняя женщина оказывается способной замедлить, если не предотвратить в конечном счете, культурный распад нации. Ее воспоминания суть нечто большее, чем свидетельство о ее эпохе: это взгляд на историю в свете совести и культуры. (ibid, 151).

Несомненно, кто-то будет причитать, что она-де не поняла свою эпоху, отстала от поезда, мчащегося в будущее. Что ж, как все русские ее поколения, она слишком хорошо знала, что мчащиеся в будущее поезда останавливаются в концлагерях или у газовых камер. (ibid, 151).
=========

Большая книга интервью

Michael Scammel. Interview with Josif Brodsky, Index of Censorship, 1972, vol. 1, no 3-4, Autumn/Winter, pp. 149-154. Большая книга интервью, сс. 7-12

Человек, который внутри себя начинает создавать свой собственный, независимый мир, рано или поздно становится для общества инородным телом, становится объектом для всевозможного рода давления, сжатия и отторжения.

Когда сталкиваешься с идиотом и говоришь ему: "Ты идиот", – конечно, это забавно, но не больше.

Если имеешь смелость писать что-то, то имей храбрость и отстаивать.

Прежде всего, никто не может помочь писателю писать, да? Вы не можете помочь ему жить, помочь ему умереть и так далее. Человек должен все для себя сам. Сверх того, литературная работа, как и всякая работа в области искусства, очень индивидуальна и требует уединения. Все, что вы можете, это помогать людям публиковаться, но я не уверен, что и это очень полезно.

Очень трудно составить мнение о том, чего не произошло.
=========
[Клайн, БКИ 13-]

Старея, тело наполняется молчанием, органы и их функции становятся ненужными для жизни тела.
=========

[Хэнлон, 17-23]
Она часто говорила, что метафизика и сплетни – единственно интересные для нее темы. (об Ахматовой)

В централизованном государстве власть пытается охватить все стороны жизни, и больше всего то, что имеет отношение к печатной продукции. Государство имеет свой язык, жаргон, или сленг, на котором оно изъясняется. Для того, чтобы продать себя, не в буквальном смысле продать, а быть известным читателям, писатель должен пытаться писать своим языком, и это сразу переводит его в категорию неблагонадежных, да?

Есть кое-что еще более интересное. Двойственное значение цензуры. Она, цензура, чудовищна и ужасна, все это правда. Она всеобъемлюща, если хотите, но, по крайней мере для писателя, часто приносит и пользу. Цензура превращает весь народ в читателей, создает некое стилистическое плато, да? [Смеется.] На котором если вы попытаетесь создавать что-нибудь свое, то сразу становитесь очень известным. Кроме того, цензура способствует совершенствованию метафорической речи. Метафорических оборотов. Потому что, когда не разрешается сказать "тиран", можно сказать "этот человек" [смеется], и это придает определению некое ускорение, метафизическое ускорение, если хотите.

Почему они боятся? Да они не боятся, они просто глупы. [Смеется.] Нет, нет. Я понимаю, что это может быть смешным, но на самом деле это совсем не смешно, потому что глупцы обычно очень подлые и низкие люди.

Мне нравится преподавать. И всегда, кажется, есть пара людей в аудитории, которые подтвердят, что я не лгу.

Я думаю, что советская система получила своего Гомера в случае с Солженицыным.
=========

[Анн-Мари Брамм, осень 1974, стр. 25]
Я думаю, что роль писателя и художника – показать людям истинное положение вещей. Например, я думаю, что хороший писатель дает представление о жизни как некоей длинной цепи, и хороший писатель может очень точно указать ваше звено в этой цепи. Или по меньшей мере он предоставляет вам возможность определиться, самому найти свое звено в этой цепи.

[Отвечая на просьбу прокомментировать его высказывание: "К иронии прибегают из трустости"]
Это верно. Ирония – вещь обманчивая. Когда с насмешкой или иронией говоришь о ситуации, в которой находишься, то кажется, что не поддаешься обстоятельствам. Но это не так. Ирония не дает уйти от проблемы или подняться над ней. Она продолжает удерживать нас в тех же рамках. Хоть и отпускаешь шутки по поводу чего-либо отвратительного, все равно продолжаешь оставаться его пленником. И это один из опасных соблазнов. Это не означает преодоления. Невозможно преодолеть что-либо с помощью иронии. Если действительно хочешь преодолеть что-нибудь, нужен другой способ. Если видишь проблему, надо с ней бороться. Одной лишь иронией никогда не победишь.
Ирония – порождение психологического уровня сознания. Есть разные уровни – биологический, политический, философский, религиозный, трансцендентный. Жизнь – трагическая штука, так что иронии тут недостаточно.

Разумеется, можно прибегнуть к иронии. Но нельзя руководствоваться ею в общем подходе.

[О Кавафисе]
Он использует политику так, как другие поэты используют все поэтическое – ну, там, луну, озеро, одиночество и так далее. Политика везде, и она очень близка каждому. Если говоришь о политике, всякий тебя понимает. Это как бы общепринятый язык. Это униформа, в которую облачается мозг, некий бессмысленный жаргон. Когда люди говорят о политике, в какой бы стране это не происходило, они думают, что понимают друг друга.