О счастье, приличиях и стыде

Было мне лет семь или восемь, не помню. В прошлом остались ясли и сады-пятидневки, в настоящем были полный друзей двор и кипиящая самыми разными активностями школа, в которой собственно ученье как-то съехало на десятое место. В будущем к этому прибавлялись летние пионерлагеря. Я не то чтобы был коллективистом, но просто не знал иного способа существования.

В тот год у нас во дворе появился новый мальчик. Он был сыном майора, вдовца, обладателя "Волги" - первой и долгое время единственной в нашем дворе (дом был выстроен для военных, и жили там военные и их семьи, постепенно в освобождающиеся ульи подселяли штатских, самых разных - в нашей коммуналке, например, в одной из комнат жил милиционер Белов с женой и дочкой, а в другой - молодой рыжий Кирилл с отцом, который ходил с палкой, смотрел бодро, хотя отмотал свои пятнадцать лет - был реабилитиован, ему вернули московскую прописку и вселили (штатского) в нашу коммуналку (ее многочисленное население я как-нибудь опишу отдельно, теперь трудно представить, как уживалось столько народу, но - уживалось).

Мальчик жил с отцом и тетей Лёлей (не помню, кем она ему была, вряд ли бабушка, т.к. он называл ее тетя Лёля, возможно родственница, может быть старшая сестра отца, хотя видом она была, конечно, ближе к бабушкам). Мальчик был не то чтобы нелюдим, но как-то отделен. Т.е. стоял у стенки, пока мы играли, и включался в игру, только если его замечали и звали.

Каким-то образом он проникся ко мне доверием, возможно потому, что я не разрешал его дразнить. А не разрешал я его дразнить, потому что он был спокойный, достойный, аккуратный мальчик - его просто не за что было дразнить, Он был непохож на буйных нас, представлявших собой этакое коллективное перекати-поле, все одинаковые, всегда орущие, куда-то бегущие, с разбитыми коленками, оторванымии пуговицами и стоптанной, убитой обувью. Возможно, я неосознанно симпатизировал ему из-за того впечатления, которое на меня произвели слова, сказанные о нем моей бабушкой. Значения этих слов я тогда не понял, мне просто понравилось, как они звучат. Видимо, они отвечали моему почти что классовому чувству той поры (причуды осознания гендерных материй советскими детьми описаны неоднократно, скажу только, что то время было фазой межгендерной вражды, козней, косых взглядов, взаимного презрения и недоверия). Когда я только начал рассказывать бабушке о нем, она кивнула мне, де мол, да, видела его, иду с Пятницкого рынка, а новенький стоит - стенку подпирает. Не заметить его было невозможно, потому что, как выразилась бабушка, "парень растет - смерть девкам". Это вот выражение мне и понравилось. Он, типа, за наших против ихних, ценный кадр, боец. Будем вместе козни строить.

Вобщем, однажды он пригласил меня в гости. Не помню, было ли то "деньрожденье", или что другое, но это были мои первые гости. Как-то у нас этого не было в заводе - мы знали, конечно, родителей друг друга, могли забежать, чтобы позвать во двор, спросить "теть'Люба-а-Валерка-выйдет?"(особенно, если знали, что Валерка наказан, пытаясь таким образом изменить участь узника, в норме было просто орать в окна, задирая голову, "Валерка, выходи"), а в гости - нет, не ходили и не звали.

Тетя Леля что-то испекла, не помню, что. Но вот приготовленное ею питье в хрустальном графине (разведенная протертая смородина из самодельных баночных запасов, как я сейчас понимаю) произвела на меня сногсшибательное впечатление - в буквальном смысле. Я начал смешить своего нового приятеля, он вовлекся в это дело. Потом, одурев от хохота и ища новых ощущений мы принялись энергично сталкиваться и валиться на пол, бегать друг за дружкой вокруг стола, покрытого скатертью с кистями, опять сталкиваться, но уже не только друг с другом, но и со стульями, а иногда и со стационарной мебелью. Хохот и смородиновая вода лиллись уже из носа, мы изнемогали от смеха, это был род детского помрачения.

Домой я не шел, бежал вприпрыжку, хотел поскорее рассказать маме, как отлично было в гостях. Рубашка была в смородиновых пятнах, локоть был сорван в процессе буйного веселья, лицо горело, хотелось петь и смеяться.

Мама встретила меня неожиданно сурово. Она жестом заткнула вырывающийся из меня поток впечатлений и сказала, что звонила тётя Лёля, что она (мама) все знает, и что я совершенно утратил соображение, и что вести себя таким образом в гостях совершенно недопустимо, а на мое ошеломленное "почему?", ответила, что это неприлично. Это слово я знал, но его применение к данной ситуации погрузило меня в состояние ступора - я припоминал эти прекрасные гости, но ничего неприличного припомнить не мог. Однако маме я доверял безгранично и постарадся понять то, что она мне потом говорила. И когда понял, мне стало ужасно стыдно. Лицо горело, но уже не от счастья, а от стыда.

Организационных последствий инцидент в гостях не имел - во всяком случае, когда его отец пригласил нас покататься на "Волге", я был в числе тех, кого тоже пригласили. Но я чувствовал, как тетя Лёля напрягается каждый раз, когда я забегал за ним, чтобы позвать во двор, где начинались всякие захватывающие дела. Просить прощения я еще не умел, только бычился и надувался в ответ. Все это осталось в далеком детстве, потому что вскоре они переехали, а лет через пять начали расселять и наши коммуналки.

Да, еще, через много-много лет, когда я женился, мама моей жены однажды угостила меня тем же питьем. "Что это ты так на меня смотришь, не нравится что ли?" - спросила она.