|
|
Пишет Гр.Ч. (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} grajo)@ 2008-02-03 11:59:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
БУДУЩИЕ ЛЮДИ (Джером)
Перевод рассказа Джерома К. Джерома "CREATURES THAT ONE DAY SHALL BE MEN" наконец готов.
По ссылке можно ознакомиться с т. н. переводом этого рассказа, опубликованным в 2001 году питерским издательством "Кристалл" вкупе с остальными джеромовскими произведениями. Напомню, что переводчик стыдливо пожелал остаться неизвестнм, спрятав настоящее имя за инициалами.
Итак:
БУДУЩИЕ ЛЮДИ
Мне следовало бы любить Россию больше, чем я люблю её, хотя бы благодаря множеству прекрасных русских людей, которых я горжусь иметь в друзьях. Я всегда держу на каминной полке большую квадратную фотографию; она помогает мне раздвигать горизонты моего сознания настолько, насколько это необходимо для создания любой литературной работы. В центре неё красуется аккуратно выведенное приветствие на превосходном английском, которое, признаюсь честно, мне никогда не надоедает перечитывать. Вокруг него теснится несколько сотен имён, недоступных для моего прочтения, но, несмотря на их необычное написание, я знаю, что это имена прекрасных русских мужчин и женщин, которым год или два назад пришла в голову чудная идея послать мне в качестве рождественской открытки это ободряющее послание.
Русский человек – одно из самых очаровательных существ в мире. Если вы ему нравитесь, он не задумываясь даст вам об этом знать; не только всевозможными поступками, но и горячей, вдохновенной речью, что, наверное, особенно ценно в нашем старом сером мире.
Мы, англосаксы, склонны гордиться своей сдержанностью. Макс Эделер1 рассказывает историю о мальчике, которого отец послал в лес за дровами. Мальчик воспользовался случаем, чтобы сбежать, и не показывался под родительским кровом более двадцати лет. Как-то вечером улыбающийся и хорошо одетый незнакомец вошёл в дом, где жила старая пара, и объявил себя их без вести пропавшим сыном, вернувшимся наконец в родной дом.
– Что ж, ты не торопился, – пробурчал отец, – и провалиться мне на этом месте, если ты не забыл принести дров.
Однажды я обедал с одним англичанином в лондонском ресторане. Какой-то человек вошёл и уселся за столом неподалёку от нас. Оглядевшись по сторонам и встретившись глазами с моим другом, он улыбнулся и кивнул.
– Разрешите, я оставлю вас на минуту, – сказал мой друг. – Mне надо поговорить с моим братом – я пять с лишним лет не видел его.
Он доел суп, лениво отёр усы, затем профланировал к брату и пожал ему руку. Они немного побеседовали, после чего мой друг вернулся ко мне.
– Никогда не думал, что увижу его снова, – заметил друг. – он служил в гарнизоне в одном месте в Африке – как, то бишь, оно называется? – которое атаковал Махди2. Только троим из них удалось спастись. Джим всегда был везунчиком.
– Но разве вы не хотите поговорить с ним подольше? – предложил я. – Мы с вами можем обсудить это дельце когда угодно.
– О нет, всё в порядке, – ответил он. – Мы уже договорились, что завтра я снова его увижу.
Мне вспомнилась эта сцена одним вечером, когда я обедал с несколькими русскими друзьями в петербургской гостинице. Один из компании не видел своего троюродного брата, горного инженера, где-то полтора года. Они сидели друг напротив друга, и по меньшей мере двенадцать раз за весь обед один из них вскакивал со стула, чтобы обежать стол и обнять родственника. Они обхватывали друг друга руками, целуясь в обе щёки, после чего с влажными глазами садились обратно. Их поведение не вызывало ни малейшего удивления среди соотечественников.
Но русский гнев столь же быстр и неистов, как и любовь. Как-то раз я ужинал с друзьями в одном из фешенебельных ресторанов на Невском проспекте. Два джентльмена за соседним столиком, до сих пор увлечённые дружеской беседой, внезапно вскочили на ноги и двинулись друг на друга. Один схватил графин и тут же разбил его об голову другого. Его соперник выбрал в качестве орудия массивный стул из красного дерева, и, отпрянув назад, чтобы хорошенько размахнуться, задел мою хозяйку.
– Прошу вас, осторожнее, – сказала женщина.
– Тысячу извинений, мадам, – ответил незнакомец, с которого ручьём стекала кровь напополам с водой, и, проявив исключительную заботу о нашем комфорте, ловко свалил противника на пол точным ударом.
Тут появился страж порядка3. Он не попытался вмешаться, но вместо этого побежал на улицу, чтобы сообщить радостную новость своему сослуживцу.
– Это влетит им в копеечку, – заметил мой хозяин, спокойно продолжая ужинать. – Почему они не могли подождать?
И это действительно влетело им в копеечку. В считанные минуты вокруг них стояло уже где-то шесть городовых, и каждый из них требовал причитающуюся ему мзду. Затем они пожелали обоим спокойной ночи и вышли строем из ресторана, по всей видимости, в прекрасном расположении духа, а двое джентльменов, с мокрыми салфетками вокруг головы, снова уселись и предались весёлой и дружеской беседе как ни в чём не бывало.
Иностранцу русские кажутся сущими детьми, но вы не можете отделаться от чувства, что под этой детскостью скрываются уродливые черты характера. Рабочие – рабы, наверное, было бы более подходящим названием для них, – позволяют эксплуатировать себя с безмолвной покорностью разумных животных. Но каждый образованный русский человек, с которым вы об этом говорите, убеждён, что революция не за горами.
Однако он говорит с вами об этом за закрытыми дверями, поскольку ни один человек в России не может быть уверен, что его слуги не состоят на службе в тайной полиции. Как-то вечером мы говорили о политике с одним русским чиновником в его кабинете, когда в комнату вошла старая домоправительница – седоволосая женщина с ласковыми глазами, прослужившая в этом доме больше восьми лет, которая считалась там почти что другом семьи. Мой собеседник запнулся на полуслове и перевёл разговор на другую тему. Как только дверь за домоправительницей закрылась, он объяснил мне, в чём дело.
– О таких вещах лучше говорить наедине, – усмехнулся он.
– Но ей-то вы можете доверять, – сказал я. – Она ведь так предана всем вам.
– Безопаснее не доверять никому, – ответил он и продолжил с того, на чём мы остановились.
– Тучи собираются, – сказал он. – Временами я почти чувствую запах крови в воздухе. Я старый человек и могу избегнуть этого, но моим детям придётся пострадать сполна – как приходится страдать детям за грехи своих отцов. Мы сделали из народа грубое чудовище, и это грубое чудовище, слепое и жестокое, набросится на нас, не различая правых и виноватых. Но так должно быть. Так нужно.
Неверно утверждать, будто русские классы отгораживаются от любого прогресса глухой стеной эгоизма. История России будет повторением времён Великой Французской Революции, но с той лишь разницей, что образованные слои общества, интеллигенция, толкающая вперёд бессловесные массы, полностью отдаёт себе отчёт в своих действиях. В России не будет ни Мирабо, ни Дантона, потрясённых народной неблагодарностью. Среди людей, каждодневно приближающих русскую революцию, можно встретить государственных деятелей, военных, великосветских дам, богатых землевладельцев, преуспевающих коммерсантов и студентов, знакомых с уроками истории. Они не тешат себя иллюзиями в отношении того слепого монстра, в которого они вдыхают жизнь. Он сокрушит их, и они знают это; но вместе с ними он сокрушит глупость и несправедливость, которые они научились ненавидеть больше, чем любить самоё себя.
Русский крестьянин, когда он восстанет, окажется более ужасным и беспощадным, чем люди 1790 года. Он менее сознателен и более груб. Эта русская чернь поёт дикую и грустную песню во время работы. Они поют её на причалах, таща на себе тюки с грузом, они поют её на заводах, поют в бескрайних голодных степях, пожиная хлеб, который, быть может, им никогда не доведётся есть. В этой песне поётся о счастливой жизни их господ, о пиршествах и развлечениях, о детском смехе, о поцелуях влюблённых.
Но каждый стих кончается одной и той же строкой. Если вы попросите русского перевести её, он лишь пожмёт плечами.
– О, это значит, – скажет он, – что их время тоже придёт – когда-нибудь.
Это горький и неотвязчивый мотив. Когда его распевают в гостиных Москвы и Петербурга, смолкают весёлые разговоры, и тишина холодным дыханием проходит сквозь закрытую дверь, окутывая комнату. Эта необычная песня похожа на вой усталого ветра, и однажды она пронесётся по этой земле, возвещая начало террора.4
Один шотландец, встретившийся мне в России, рассказал, что когда он первый раз приехал управлять большим заводом в Петербурге, принадлежавшим его шотландским работодателям, он невольно сделал ошибку, рассчитывая своих рабочих за первую неделю. Будучи плохо знаком с российскими деньгами, он заплатил каждому почти на рубль меньше, чем полагалось. Он обнаружил ошибку до того, как наступила следующая суббота, и исправил её. Рабочие выслушали его объяснения с полным спокойствием, ничего не проронив в ответ. Это удивило его.
– Но вы ведь знали, что я вам недоплатил, – сказал он одному из них. – Почему же вы не сказали мне об этом?
– О, – ответил рабочий, – мы думали, что вы просто положили эти деньги себе в карман, а если бы мы пожаловались, то это вышло бы нам боком. Наше слово ничего бы не стоило против вашего.
Коррупция настолько объяла всю Россию, что все слои общества уже воспринимают её как часть естественного порядка вещей. Один друг подарил мне перед отъездом маленькую собачку. Она была ценной породы, и я хотел оставить её у себя. Но брать с собой в поезд собак строго запрещено. Список наказаний за подобное деяние меня весьма устрашал.
– Всё будет в порядке, – заверил меня друг, – только возьмите с собой несколько лишних рублей.
Я дал на чай начальнику станции и сторожу, и отправился в путь довольный собой. Но я имел понятия о том, что было мне уготовано. Новость о едущем в поезде англичанине, с собачкой в корзинке и рублями в кармане, должно быть, телеграфировали по всей линии. Почти на каждой станции внушительного вида представитель власти, с саблей и в каске, делал обход вагонов. Сначала эти господа пугали меня. Они казались мне по меньшей мере фельдмаршалами.
Сибирские виды замаячили у меня перед глазами. Нервничая и дрожа, я протянул первому из обходчиков золотую монету. Он так тепло пожал мне руку, что я подумал, не хочет ли он меня поцеловать. Уверен, если бы я подставил ему щёку, он так бы и сделал. При появлении следующего я уже не был так напуган. За два рубля он, как я догадался, благословил меня и, предоставив заботам Всевышнего, удалился. Вплоть до германской границы я раздавал по шесть пенсов (в английском эквиваленте) каждому из этих людей в форме и с выправкой генерал-майоров; и, надо признать, их сияющие лица и сердечные благословения вполне стоили потраченной суммы.
Но к человеку без денег в кармане российская бюрократия не столь благосклонна. Ещё за несколько монет я без проблем миновал таможню и теперь мог спокойно оглядеться вокруг. Шестеро людей в форме травили какого-то несчастного субъекта, чьё худое лицо превратилось в сеть морщин, а сам он лишь огрызался в ответ. Выглядело это так, как будто группа школьников дразнили полуголодную дворнягу. Как просветил меня спутник, с которым я подружился по дороге, в документах бедняги нашли пустячное несоответствие. Поскольку денег у него не было, его отправляли обратно в Петербург – около восемнадцати часов езды – в вагоне, который в Англии не стали бы использовать даже для перевозки рогатого скота.
Русским чиновникам всё это доставляло видимое удовольствие; они то и дело заглядывали в зал ожидания, смотрели на свою жертву, свернувшуюся в углу, и уходили, посмеиваясь. Напряжение сошло с лица человека, и выражение унылой безучастности заняло его место. Он глядел перед собой, как глядит побитая собака после того, как её уже наказали, когда она тихо лежит, уставившись глубоким взглядом в пустоту, и неизвестно, думает ли она о чём-нибудь в эти минуты.
Русский рабочий не читает газет, не ходит в клуб, однако ему всё известно. На берегу Невы, в Петербурге, стоит тюрьма. Говорят, сейчас такое уже невозможно представить, но до недавних пор в этой тюрьме, ниже уровня воды, находилась тесная камера, и заключённые, которых туда помещали, бесследно исчезали спустя день-два, и лишь рыбы в Балтийском море могли бы кое-что поведать об их судьбе.5 Они говорят о таких вещах лишь между собой: извозчики, сидящие вокруг костра из угля, крестьяне, идущие на работу и возвращающиеся в сумерках с поля, фабричные рабочие, чей шёпот замирает за грохотом ткацких станков.
Несколько лет тому назад я искал в Брюсселе квартиру на съём, и меня послали в один дом на маленькой улочке, ведущей от Авеню Луиз. Он был бедно меблирован, но зато там висело множество картин, больших и маленьких. Они покрывали стены каждой комнаты.
– Эти картины, – объяснила мне хозяйка, старая, измождённая женщина, – я не могу вам оставить, я заберу их с собой в Лондон. Это всё работы моего мужа. Он устраивает выставку.
Друг, приславший меня, сказал, что эта женщина – вдова, которая последние десять лет умудрялась кое-как сводить концы с концами, сдавая квартиры в аренду.
– Вы вышли замуж второй раз? – спросил я.
Женщина улыбнулась.
– О нет, – ответила она. – я вышла замуж восемнадцать лет тому назад в России. Моего мужа увезли в Сибирь через несколько дней после нашей свадьбы, и с тех пор я его никогда не видела. Я бы, конечно, последовала туда за ним, – добавила она, – но каждый год мы думали, что его вот-вот освободят.
– Так значит, сейчас он свободен? – спросил я.
– Да, – ответила она. – Его освободили на прошлой неделе. Мы встретимся с ним в Лондоне, где сможем закончить медовый месяц.
Она улыбнулась, давая понять мне, что и она когда-то была молодой.
Я прочёл в английских газетах об этой выставке в Лондоне. Там писали, что художник подаёт большие надежды. Возможно, он наконец обрёл долгожданный успех.
Природа в России жестока в равной степени как к богатым, так и к бедным. Созерцая берега Невы, окутанные туманами, которые награждают жителей гриппом и лихорадкой, можно подумать, что сам дьявол руководил помыслами Петра Великого.
– Покажи мне среди всех моих владений самое безнадёжное и неприглядное место для строительства города, – взмолился, наверное, Пётр, и дьявол, найдя место, где сейчас стоит Санкт-Петербург, вернулся к своему хозяину в весьма приподнятом настроении.
– Мне кажется, дорогой Пётр, я нашёл действительно что-то особенное. Это ядовитое болото, по которому могучая река несёт к морю бурные потоки воды и туманы, пронизывающие до мозга костей, а в течение короткого лета там постоянно дует ветер с песком. Таким образом, тебе удастся соединить недостатки Северного полюса и Сахары в одном месте.
Зимой русские растапливают огромные печи и наглухо заколачивают двери и окна; в этой атмосфере, словно в оранжерее, многие женщины проводят по полгода, не осмеливаясь выйти на улицу. Даже мужчины выходят из дома лишь не надолго. Каждая контора, каждая лавка превращается в духовку. В сорок лет мужчины уже седеют, а их лица приобретают оттенок пергамента; женщины же стареют в тридцать лет. Крестьяне всё лето работают почти без перерывов на сон. Они отсыпаются зимой, закрываясь в своих лачугах, как сони в дупле, держа под полом запас еды и водки. Целыми днями они спят всей семьёй, затем встают, чтобы раскопать заваленный снегом вход, и снова засыпают.
Русская вечеринка продолжается всю ночь. В соседней комнате стоят кровати и диваны, на которых всегда спит с полдюжины гостей. Они отдыхают так около часа, потом опять присоединяются к компании, и другие гости занимают их место. Русский ест тогда, когда ему вздумается; стол всегда накрыт, а гости приходят и уходят.
Раз в год в Москве закатывают большой пир.6 Русский купец садится с друзьями за стол ещё с утра, и к столу подаются горячие, толстые и сладкие блины. Пиршество длится много часов, и каждый купец стремится съесть больше, чем его сосед. Каждый из сидящих за столом съедает по пятьдесят-шестьдесят горячих блинов подряд, и в Москве дело часто оканчивается вереницей похорон.
Мы высокомерно называем русских нецивилизованными, но они ещё молоды. Русская история насчитывает не более трёхсот лет.7 Я полагаю, они нас переживут. Их энергия, их ум – стоит дать им тренировку – непостижимы. Я знавал русского, выучившего китайский язык за полгода. Английский! да они учат его во время разговора с вами. Дети играют в шахматы и учатся играть на скрипке ради собственного удовольствия.8
Мир будет рад России – когда она приведёт себя в порядок.
1. «Макс Эделер» - псевдоним американского писателя-юмориста Чарльза Хебера Кларка (1841-1915).
2. Имеется в виду вождь суданских повстанцев Мухаммед Ахмад, в 1881 году провозгласивший себя «Махди», т.е. Мессией в исламской традиции. Армия Махди сражалась против войск Египта, который был в то время британской колонией. Речь в рассказе может идти о взятии армией Махди Бары и Эль-Обейда в январе 1883 года, хотя подобных эпизодов было много.
3. Джером употребляет слово «policeman”, перенося таким образом родной английский термин на русскую почву.
4. Легко догадаться, что речь идёт о всем известной «Дубинушке».
5. Лично мне такую петербургскую легенду слышать не приходилось (буду рад, если кому-нибудь известно). Допускаю, что здесь имеет место искажённый пересказ легенды о гибели княжны Таракановой.
6. Очевидно, имеется в виду Масленица.
7. Корни этого нелепого суждения следует искать в научных взглядах, распространённых в то время в Европе. Бытовавшая тогда парадигма этноцентризма и культурного эволюционизма делила мир на «цивилизованные» народы и «отсталые», стоящие на низшей ступени культурного развития по сравнению с западным миром. В соответствии с этой системой взглядов история России начиналась с реформ Петра Первого, после которых Россия вошла в общество более-менее цивилизованных стран. Подобные взгляды находили своё выражение в школьном и университетском историческом образовании. Позднее, с развитием антропологической науки данная парадигма была признана учёными как несостоятельная.
8. Оставляем сие на совести родителей, выдававших желаемое за действительное с целью пустить в глаза пыль культурному иностранцу.
Перевод В.Ф.П.
Собственно оригинал
Желающие могут прочесть и сопоставить.
P.S. Критика принимается с большим вниманием.
Перевод рассказа Джерома К. Джерома "CREATURES THAT ONE DAY SHALL BE MEN" наконец готов.
По ссылке можно ознакомиться с т. н. переводом этого рассказа, опубликованным в 2001 году питерским издательством "Кристалл" вкупе с остальными джеромовскими произведениями. Напомню, что переводчик стыдливо пожелал остаться неизвестнм, спрятав настоящее имя за инициалами.
Итак:
Мне следовало бы любить Россию больше, чем я люблю её, хотя бы благодаря множеству прекрасных русских людей, которых я горжусь иметь в друзьях. Я всегда держу на каминной полке большую квадратную фотографию; она помогает мне раздвигать горизонты моего сознания настолько, насколько это необходимо для создания любой литературной работы. В центре неё красуется аккуратно выведенное приветствие на превосходном английском, которое, признаюсь честно, мне никогда не надоедает перечитывать. Вокруг него теснится несколько сотен имён, недоступных для моего прочтения, но, несмотря на их необычное написание, я знаю, что это имена прекрасных русских мужчин и женщин, которым год или два назад пришла в голову чудная идея послать мне в качестве рождественской открытки это ободряющее послание.
Русский человек – одно из самых очаровательных существ в мире. Если вы ему нравитесь, он не задумываясь даст вам об этом знать; не только всевозможными поступками, но и горячей, вдохновенной речью, что, наверное, особенно ценно в нашем старом сером мире.
Мы, англосаксы, склонны гордиться своей сдержанностью. Макс Эделер1 рассказывает историю о мальчике, которого отец послал в лес за дровами. Мальчик воспользовался случаем, чтобы сбежать, и не показывался под родительским кровом более двадцати лет. Как-то вечером улыбающийся и хорошо одетый незнакомец вошёл в дом, где жила старая пара, и объявил себя их без вести пропавшим сыном, вернувшимся наконец в родной дом.
– Что ж, ты не торопился, – пробурчал отец, – и провалиться мне на этом месте, если ты не забыл принести дров.
Однажды я обедал с одним англичанином в лондонском ресторане. Какой-то человек вошёл и уселся за столом неподалёку от нас. Оглядевшись по сторонам и встретившись глазами с моим другом, он улыбнулся и кивнул.
– Разрешите, я оставлю вас на минуту, – сказал мой друг. – Mне надо поговорить с моим братом – я пять с лишним лет не видел его.
Он доел суп, лениво отёр усы, затем профланировал к брату и пожал ему руку. Они немного побеседовали, после чего мой друг вернулся ко мне.
– Никогда не думал, что увижу его снова, – заметил друг. – он служил в гарнизоне в одном месте в Африке – как, то бишь, оно называется? – которое атаковал Махди2. Только троим из них удалось спастись. Джим всегда был везунчиком.
– Но разве вы не хотите поговорить с ним подольше? – предложил я. – Мы с вами можем обсудить это дельце когда угодно.
– О нет, всё в порядке, – ответил он. – Мы уже договорились, что завтра я снова его увижу.
Мне вспомнилась эта сцена одним вечером, когда я обедал с несколькими русскими друзьями в петербургской гостинице. Один из компании не видел своего троюродного брата, горного инженера, где-то полтора года. Они сидели друг напротив друга, и по меньшей мере двенадцать раз за весь обед один из них вскакивал со стула, чтобы обежать стол и обнять родственника. Они обхватывали друг друга руками, целуясь в обе щёки, после чего с влажными глазами садились обратно. Их поведение не вызывало ни малейшего удивления среди соотечественников.
Но русский гнев столь же быстр и неистов, как и любовь. Как-то раз я ужинал с друзьями в одном из фешенебельных ресторанов на Невском проспекте. Два джентльмена за соседним столиком, до сих пор увлечённые дружеской беседой, внезапно вскочили на ноги и двинулись друг на друга. Один схватил графин и тут же разбил его об голову другого. Его соперник выбрал в качестве орудия массивный стул из красного дерева, и, отпрянув назад, чтобы хорошенько размахнуться, задел мою хозяйку.
– Прошу вас, осторожнее, – сказала женщина.
– Тысячу извинений, мадам, – ответил незнакомец, с которого ручьём стекала кровь напополам с водой, и, проявив исключительную заботу о нашем комфорте, ловко свалил противника на пол точным ударом.
Тут появился страж порядка3. Он не попытался вмешаться, но вместо этого побежал на улицу, чтобы сообщить радостную новость своему сослуживцу.
– Это влетит им в копеечку, – заметил мой хозяин, спокойно продолжая ужинать. – Почему они не могли подождать?
И это действительно влетело им в копеечку. В считанные минуты вокруг них стояло уже где-то шесть городовых, и каждый из них требовал причитающуюся ему мзду. Затем они пожелали обоим спокойной ночи и вышли строем из ресторана, по всей видимости, в прекрасном расположении духа, а двое джентльменов, с мокрыми салфетками вокруг головы, снова уселись и предались весёлой и дружеской беседе как ни в чём не бывало.
Иностранцу русские кажутся сущими детьми, но вы не можете отделаться от чувства, что под этой детскостью скрываются уродливые черты характера. Рабочие – рабы, наверное, было бы более подходящим названием для них, – позволяют эксплуатировать себя с безмолвной покорностью разумных животных. Но каждый образованный русский человек, с которым вы об этом говорите, убеждён, что революция не за горами.
Однако он говорит с вами об этом за закрытыми дверями, поскольку ни один человек в России не может быть уверен, что его слуги не состоят на службе в тайной полиции. Как-то вечером мы говорили о политике с одним русским чиновником в его кабинете, когда в комнату вошла старая домоправительница – седоволосая женщина с ласковыми глазами, прослужившая в этом доме больше восьми лет, которая считалась там почти что другом семьи. Мой собеседник запнулся на полуслове и перевёл разговор на другую тему. Как только дверь за домоправительницей закрылась, он объяснил мне, в чём дело.
– О таких вещах лучше говорить наедине, – усмехнулся он.
– Но ей-то вы можете доверять, – сказал я. – Она ведь так предана всем вам.
– Безопаснее не доверять никому, – ответил он и продолжил с того, на чём мы остановились.
– Тучи собираются, – сказал он. – Временами я почти чувствую запах крови в воздухе. Я старый человек и могу избегнуть этого, но моим детям придётся пострадать сполна – как приходится страдать детям за грехи своих отцов. Мы сделали из народа грубое чудовище, и это грубое чудовище, слепое и жестокое, набросится на нас, не различая правых и виноватых. Но так должно быть. Так нужно.
Неверно утверждать, будто русские классы отгораживаются от любого прогресса глухой стеной эгоизма. История России будет повторением времён Великой Французской Революции, но с той лишь разницей, что образованные слои общества, интеллигенция, толкающая вперёд бессловесные массы, полностью отдаёт себе отчёт в своих действиях. В России не будет ни Мирабо, ни Дантона, потрясённых народной неблагодарностью. Среди людей, каждодневно приближающих русскую революцию, можно встретить государственных деятелей, военных, великосветских дам, богатых землевладельцев, преуспевающих коммерсантов и студентов, знакомых с уроками истории. Они не тешат себя иллюзиями в отношении того слепого монстра, в которого они вдыхают жизнь. Он сокрушит их, и они знают это; но вместе с ними он сокрушит глупость и несправедливость, которые они научились ненавидеть больше, чем любить самоё себя.
Русский крестьянин, когда он восстанет, окажется более ужасным и беспощадным, чем люди 1790 года. Он менее сознателен и более груб. Эта русская чернь поёт дикую и грустную песню во время работы. Они поют её на причалах, таща на себе тюки с грузом, они поют её на заводах, поют в бескрайних голодных степях, пожиная хлеб, который, быть может, им никогда не доведётся есть. В этой песне поётся о счастливой жизни их господ, о пиршествах и развлечениях, о детском смехе, о поцелуях влюблённых.
Но каждый стих кончается одной и той же строкой. Если вы попросите русского перевести её, он лишь пожмёт плечами.
– О, это значит, – скажет он, – что их время тоже придёт – когда-нибудь.
Это горький и неотвязчивый мотив. Когда его распевают в гостиных Москвы и Петербурга, смолкают весёлые разговоры, и тишина холодным дыханием проходит сквозь закрытую дверь, окутывая комнату. Эта необычная песня похожа на вой усталого ветра, и однажды она пронесётся по этой земле, возвещая начало террора.4
Один шотландец, встретившийся мне в России, рассказал, что когда он первый раз приехал управлять большим заводом в Петербурге, принадлежавшим его шотландским работодателям, он невольно сделал ошибку, рассчитывая своих рабочих за первую неделю. Будучи плохо знаком с российскими деньгами, он заплатил каждому почти на рубль меньше, чем полагалось. Он обнаружил ошибку до того, как наступила следующая суббота, и исправил её. Рабочие выслушали его объяснения с полным спокойствием, ничего не проронив в ответ. Это удивило его.
– Но вы ведь знали, что я вам недоплатил, – сказал он одному из них. – Почему же вы не сказали мне об этом?
– О, – ответил рабочий, – мы думали, что вы просто положили эти деньги себе в карман, а если бы мы пожаловались, то это вышло бы нам боком. Наше слово ничего бы не стоило против вашего.
Коррупция настолько объяла всю Россию, что все слои общества уже воспринимают её как часть естественного порядка вещей. Один друг подарил мне перед отъездом маленькую собачку. Она была ценной породы, и я хотел оставить её у себя. Но брать с собой в поезд собак строго запрещено. Список наказаний за подобное деяние меня весьма устрашал.
– Всё будет в порядке, – заверил меня друг, – только возьмите с собой несколько лишних рублей.
Я дал на чай начальнику станции и сторожу, и отправился в путь довольный собой. Но я имел понятия о том, что было мне уготовано. Новость о едущем в поезде англичанине, с собачкой в корзинке и рублями в кармане, должно быть, телеграфировали по всей линии. Почти на каждой станции внушительного вида представитель власти, с саблей и в каске, делал обход вагонов. Сначала эти господа пугали меня. Они казались мне по меньшей мере фельдмаршалами.
Сибирские виды замаячили у меня перед глазами. Нервничая и дрожа, я протянул первому из обходчиков золотую монету. Он так тепло пожал мне руку, что я подумал, не хочет ли он меня поцеловать. Уверен, если бы я подставил ему щёку, он так бы и сделал. При появлении следующего я уже не был так напуган. За два рубля он, как я догадался, благословил меня и, предоставив заботам Всевышнего, удалился. Вплоть до германской границы я раздавал по шесть пенсов (в английском эквиваленте) каждому из этих людей в форме и с выправкой генерал-майоров; и, надо признать, их сияющие лица и сердечные благословения вполне стоили потраченной суммы.
Но к человеку без денег в кармане российская бюрократия не столь благосклонна. Ещё за несколько монет я без проблем миновал таможню и теперь мог спокойно оглядеться вокруг. Шестеро людей в форме травили какого-то несчастного субъекта, чьё худое лицо превратилось в сеть морщин, а сам он лишь огрызался в ответ. Выглядело это так, как будто группа школьников дразнили полуголодную дворнягу. Как просветил меня спутник, с которым я подружился по дороге, в документах бедняги нашли пустячное несоответствие. Поскольку денег у него не было, его отправляли обратно в Петербург – около восемнадцати часов езды – в вагоне, который в Англии не стали бы использовать даже для перевозки рогатого скота.
Русским чиновникам всё это доставляло видимое удовольствие; они то и дело заглядывали в зал ожидания, смотрели на свою жертву, свернувшуюся в углу, и уходили, посмеиваясь. Напряжение сошло с лица человека, и выражение унылой безучастности заняло его место. Он глядел перед собой, как глядит побитая собака после того, как её уже наказали, когда она тихо лежит, уставившись глубоким взглядом в пустоту, и неизвестно, думает ли она о чём-нибудь в эти минуты.
Русский рабочий не читает газет, не ходит в клуб, однако ему всё известно. На берегу Невы, в Петербурге, стоит тюрьма. Говорят, сейчас такое уже невозможно представить, но до недавних пор в этой тюрьме, ниже уровня воды, находилась тесная камера, и заключённые, которых туда помещали, бесследно исчезали спустя день-два, и лишь рыбы в Балтийском море могли бы кое-что поведать об их судьбе.5 Они говорят о таких вещах лишь между собой: извозчики, сидящие вокруг костра из угля, крестьяне, идущие на работу и возвращающиеся в сумерках с поля, фабричные рабочие, чей шёпот замирает за грохотом ткацких станков.
Несколько лет тому назад я искал в Брюсселе квартиру на съём, и меня послали в один дом на маленькой улочке, ведущей от Авеню Луиз. Он был бедно меблирован, но зато там висело множество картин, больших и маленьких. Они покрывали стены каждой комнаты.
– Эти картины, – объяснила мне хозяйка, старая, измождённая женщина, – я не могу вам оставить, я заберу их с собой в Лондон. Это всё работы моего мужа. Он устраивает выставку.
Друг, приславший меня, сказал, что эта женщина – вдова, которая последние десять лет умудрялась кое-как сводить концы с концами, сдавая квартиры в аренду.
– Вы вышли замуж второй раз? – спросил я.
Женщина улыбнулась.
– О нет, – ответила она. – я вышла замуж восемнадцать лет тому назад в России. Моего мужа увезли в Сибирь через несколько дней после нашей свадьбы, и с тех пор я его никогда не видела. Я бы, конечно, последовала туда за ним, – добавила она, – но каждый год мы думали, что его вот-вот освободят.
– Так значит, сейчас он свободен? – спросил я.
– Да, – ответила она. – Его освободили на прошлой неделе. Мы встретимся с ним в Лондоне, где сможем закончить медовый месяц.
Она улыбнулась, давая понять мне, что и она когда-то была молодой.
Я прочёл в английских газетах об этой выставке в Лондоне. Там писали, что художник подаёт большие надежды. Возможно, он наконец обрёл долгожданный успех.
Природа в России жестока в равной степени как к богатым, так и к бедным. Созерцая берега Невы, окутанные туманами, которые награждают жителей гриппом и лихорадкой, можно подумать, что сам дьявол руководил помыслами Петра Великого.
– Покажи мне среди всех моих владений самое безнадёжное и неприглядное место для строительства города, – взмолился, наверное, Пётр, и дьявол, найдя место, где сейчас стоит Санкт-Петербург, вернулся к своему хозяину в весьма приподнятом настроении.
– Мне кажется, дорогой Пётр, я нашёл действительно что-то особенное. Это ядовитое болото, по которому могучая река несёт к морю бурные потоки воды и туманы, пронизывающие до мозга костей, а в течение короткого лета там постоянно дует ветер с песком. Таким образом, тебе удастся соединить недостатки Северного полюса и Сахары в одном месте.
Зимой русские растапливают огромные печи и наглухо заколачивают двери и окна; в этой атмосфере, словно в оранжерее, многие женщины проводят по полгода, не осмеливаясь выйти на улицу. Даже мужчины выходят из дома лишь не надолго. Каждая контора, каждая лавка превращается в духовку. В сорок лет мужчины уже седеют, а их лица приобретают оттенок пергамента; женщины же стареют в тридцать лет. Крестьяне всё лето работают почти без перерывов на сон. Они отсыпаются зимой, закрываясь в своих лачугах, как сони в дупле, держа под полом запас еды и водки. Целыми днями они спят всей семьёй, затем встают, чтобы раскопать заваленный снегом вход, и снова засыпают.
Русская вечеринка продолжается всю ночь. В соседней комнате стоят кровати и диваны, на которых всегда спит с полдюжины гостей. Они отдыхают так около часа, потом опять присоединяются к компании, и другие гости занимают их место. Русский ест тогда, когда ему вздумается; стол всегда накрыт, а гости приходят и уходят.
Раз в год в Москве закатывают большой пир.6 Русский купец садится с друзьями за стол ещё с утра, и к столу подаются горячие, толстые и сладкие блины. Пиршество длится много часов, и каждый купец стремится съесть больше, чем его сосед. Каждый из сидящих за столом съедает по пятьдесят-шестьдесят горячих блинов подряд, и в Москве дело часто оканчивается вереницей похорон.
Мы высокомерно называем русских нецивилизованными, но они ещё молоды. Русская история насчитывает не более трёхсот лет.7 Я полагаю, они нас переживут. Их энергия, их ум – стоит дать им тренировку – непостижимы. Я знавал русского, выучившего китайский язык за полгода. Английский! да они учат его во время разговора с вами. Дети играют в шахматы и учатся играть на скрипке ради собственного удовольствия.8
Мир будет рад России – когда она приведёт себя в порядок.
1. «Макс Эделер» - псевдоним американского писателя-юмориста Чарльза Хебера Кларка (1841-1915).
2. Имеется в виду вождь суданских повстанцев Мухаммед Ахмад, в 1881 году провозгласивший себя «Махди», т.е. Мессией в исламской традиции. Армия Махди сражалась против войск Египта, который был в то время британской колонией. Речь в рассказе может идти о взятии армией Махди Бары и Эль-Обейда в январе 1883 года, хотя подобных эпизодов было много.
3. Джером употребляет слово «policeman”, перенося таким образом родной английский термин на русскую почву.
4. Легко догадаться, что речь идёт о всем известной «Дубинушке».
5. Лично мне такую петербургскую легенду слышать не приходилось (буду рад, если кому-нибудь известно). Допускаю, что здесь имеет место искажённый пересказ легенды о гибели княжны Таракановой.
6. Очевидно, имеется в виду Масленица.
7. Корни этого нелепого суждения следует искать в научных взглядах, распространённых в то время в Европе. Бытовавшая тогда парадигма этноцентризма и культурного эволюционизма делила мир на «цивилизованные» народы и «отсталые», стоящие на низшей ступени культурного развития по сравнению с западным миром. В соответствии с этой системой взглядов история России начиналась с реформ Петра Первого, после которых Россия вошла в общество более-менее цивилизованных стран. Подобные взгляды находили своё выражение в школьном и университетском историческом образовании. Позднее, с развитием антропологической науки данная парадигма была признана учёными как несостоятельная.
8. Оставляем сие на совести родителей, выдававших желаемое за действительное с целью пустить в глаза пыль культурному иностранцу.
Перевод В.Ф.П.
Собственно оригинал
Желающие могут прочесть и сопоставить.
P.S. Критика принимается с большим вниманием.
