|
|
Пишет kenigtiger (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} kenigtiger)@ 2004-11-12 12:46:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
ИДС, часть 4, глава 1
Часть IV. Военная машина санатория.
Глава 1. История.
Военная машина санатория – один из самых изощренных его инструментов, способствующий возникновению и утверждению в мире Идеального Дисциплинарного Санатория. Шестеренки этой машины скрыты от глаз обывателей, видящих войну только в стрельбе и авианалетах, которые им ради развлечения показывают по телевизору. Чтобы понять истинные принципы санаторной войны, следует проследить всю историю ее возникновения.
Ключом к пониманию современной нам реакции масс на войну и к самой сути современной войны является Первая Мировая война. Бесчисленные тома написаны о “кровавых гекатомбах”, “окопных ужасах” и прочем, хотя ничего особенно ужасного по сравнению с предыдущими войнами эта война не принесла. Плотные колонны наполеоновских солдат, штурмовавшие батарею Раевского, истекали кровью под картечными залпами точно также, как атакующие цепи немцев под Верденом, попадавшие под навесной огонь артиллерии и смертоносные очереди пулеметов. Если раньше по дороге к полю битвы половина армии могла передохнуть от истощения, голода и болезней, не засоряя своими телами поля битвы, то теперь, с появлением поездов и автомобилей, пушечное мясо доставлялось на бойню полностью и точно в срок.
Да, в пехотных линиях появилось нарезное стрелковое оружие, но уже к концу Гражданской войны в США появился и ответ – траншеи, разомкнутые боевые порядки, переползание, маскировка. Появилась многочисленная нарезная артиллерия, меткая и дальнобойная, но сразу же следом за ней – блиндажи и бункеры. Но удельное ожесточение, на данном конкретном квадратном метре, ни чуть не повысилось – на поле Ватерлоо, у Бородина или у Энтитем-Крик тоже лежали горы трупов, как и у Вердена. Развитие техники просто увеличило масштаб войн, общую численность войск, и цену одной смерти. Нет, цена жизни осталась прежней – рекруты в собственную армию были по-прежнему дешевы, но повысилась стоимость смерти солдата противника – расходы на войну, деленные на численность убитых врагов. Чем дальше шел человек в искусстве военного нападения, тем дальше продвигался он и в искусстве обороны. Для того чтобы убить человека теперь требовалось потратить непростительно много денег – утюжить квадратные километры траншей многодневными артобстрелами, строить огромные броненосцы, которые за свою жизнь могли поучаствовать от силы в паре сражений, но, тем не менее, должны были быть построены. Все это в периоды войны нагружало воюющие народы непосильным бременем расходов, и именно это было одним из главных рационалистических (а не эмоциональных) доводов против войны. Именно из этого довода и выросла концепция молниеносной маневренной войны, вылившаяся сначала в бравые походы немцев по Европе, а потом, когда их маневр был скован длиной операционных линий, в новые окопные побоища, но уже под Сталинградом.
Эффективность обычной войны, как вложения денег, резко упала. К примеру, американские пехотинцы, воевавшие в Северной Африке и Европе, расходовали на одно попадание от 10 до 50 тысяч патронов, то есть 260 -1300 кг боеприпасов, что составляет от 6 до 30 тыс. долларов. Тех еще долларов, не сегодняшних, прошедших несколько инфляционных скачков. Каковы были расходы на убийство одного представителя армии противника в других родах войск посчитать точно довольно трудно, но хотя бы примерно представить – вполне возможно. Расходы колоссальные. Окупить их можно было только одним – сверхэксплуатацией и грабежом побежденных.
Впрочем, эмоциональные доводы для основной массы жителей Европы уже в начале века были важнее рациональных, ибо санаторное мышление уже начинало развиваться в них. Они хотели видеть и видели только отнятые у них выгоды, и не хотели видеть бедствий, от которых были избавлены. Им не хватало смелости признать, что война – вещь довольно справедливая, что она есть расплата за мирную жизнь, прямо пропорциональная по тяжести тому, насколько по-санаторному мирная жизнь была прожита. Им не приходило в голову, что получить шанс на выживание с винтовкой в руках гораздо лучше, чем без борьбы оказаться в полной власти победителя. Они перестали считать саму свою жизнь большим подарком, начав считать ее чем-то само собой разумеющимся, обязательным в этом мире, и начали требовать нового обязательного подарка – мира. Они готовы были беспрестанно ругать “всяких там Круппов” за то, что те наживаются на войне, не замечая, что, победив, наживаются на ней сами, обворовывая побежденных до нитки кабальными мирными договорами.
Европейцы, еще недавно восхищавшиеся своими полководцами и их победами, после Первой Мировой навесили им ярлыки мясников.
“Ах! Какая оказывается мерзкая штука эта война!” – всплеснула руками Европа, донельзя плотно заставленная весьма ухоженными памятниками различным воителям.
А произошло все это по одной простой причине. Эту основную драму Первой Мировой кратко можно описать так: Впервые со времен Древнего Рима европейского избирателя погнали на войну. На войну отправился не живущий войной наемник и не политически немой крепостной крестьянин, а полноправный избиратель, обученный читать и писать, живущий в удобном чистеньком городке. Невероятная популярность Ремарка с его “На Западном фронте без перемен” объяснялась контрастом его творчества и всех предыдущих мемуарных трудов о войне, а контраст объяснялся просто – никогда до этого о войне не писали рядовые. Они просто не умели писать. А профессиональным военным, офицерам монарших армий девятнадцатого и более ранних веков, очень не хотелось критиковать свою работу – так можно было и лишиться ее. А ведь вполне, вполне можно было дотошно описать какого-нибудь несчастного пехотинца, которого насмерть завалило лошадиными кишками во время кавалерийской атаки при том же Ватерлоо, но нет – до Ремарка и его поколения военные мемуары это офицерское “Гарцуя на коне среди вражеских сабель под вой ядер и картечи”. А тут вдруг после войны остается толпа людей, побывавших на ней, при этом не профессионалов войны, да к тому же обладающих возможностью донести свои мысли и чувства до сведения общества. Если отбросить все сантименты, то результатом Первой Мировой войны стало то, что нарождающееся санаторное общество ужаснулось цене своего существования.
Оказывается, пара десятилетий мира в Европе могут стоить миллионов трупов и калек.
“А мы не знали! – завопили избиратели. – Надо что-то делать!!!”
Конечно, были попытки “запретить войну” или хотя бы ее ограничить, однако их успешность в любое время была эквивалентна успешности попыток запретить или ограничить закон всемирного тяготения. Этим, собственно, все и закончилось. Эмоциональные люди поэмоциональничали всласть и разошлись, а рациональные придумали и осуществили знаменитый “блицкриг”. В конце концов, году к 43-му, “блицкриг” вышел в тираж, и оказалось, что маневренная война может быть не менее кровавой и затратной, чем неманевренная, если силы и технический уровень сторон примерно равны. Европе и Америке суждено было вторично озаботиться ценой мира. Россия же столкнулась с рецидивом европейского эффекта прошлой войны. За межвоенный промежуток она обучила своих солдат читать и писать, более того, ей пришлось массово призывать студентов и прочих ученых людей не очень актуальных во время войны занятий. В результате после войны, особенно во времена Хрущева, страну захлестнула лейтенантская проза – массовый вариант упомянутого Ремарка, все то же “А у нас тут война! Кровь, дерьмо и вражьи пулеметы!”. И опять же, как и в случае с Европой, глубоко пацифистская проза наложилась на зарождающееся санаторное общество, что привело к тому же результату. Гимн ему:
С неба звездочка упала
Прямо милому в штаны.
Хоть бы все там разорвало,
Лишь бы не было войны!
Этакая советская народная хиппи-частушка.
Весь мир захлестнула новая волна пацифизма, смешанного с экзистенциализмом, теми же хиппи и прочим “Не трогайте меня, я хочу просто жить!”. На определенном этапе санаторизации это стало достаточно сильным стимулом для реформирования военной системы. Общественный протест против войны, пожирающей самих избирателей и их деньги, грозил любой войне старой формы проигрышем. Не наличие атомного оружия предотвратило Третью мировую войну, а то, что даже при использовании обычного оружия, она разорила бы обе воюющие стороны еще до победы и спровоцировало бы в обоих станах революции – таков был расклад сил, слишком равный расклад. Воображаемая битва крокодила (Великобритания и США) со львом (Россия) закончилась бы захватом Россией Европы с последующим взаимоистощающим тупиком - бесконечной битвой в воздухе и на морях по типу “Англия против Германии – 1940-41”. Победитель в этой войне оказался бы в положении немногим лучше проигравшего, облагать которого репарациями не было бы смысла – он бы просто умер с голоду.
Выход из этого тупика материализовался только после победы санатория в Холодной войне, добытой не совсем военными методами, материализовался в виде новой стратегии, санаторной. Главное положение ее: Мы воюем тогда, когда нам нужно, с тем, с кем нам нужно и так, как нам нужно. Лозунг этот реализуем на практике только для держав типа Англии и США, отделенных от своих основных противников морем и находящихся в удобных экономико-географических условиях. Для России, к примеру, реализация этого принципа практически невозможна – противники России, как правило, лучше оснащены, располагают большей свободой маневра и армией, и экономикой превосходящими русские, но при этом, в случае войны с Россией, они, как правило, сталкиваются нетипичными для них трудностями, что и делает положение России не таким уж плохим. Однако навязать время начало войны Россия сама практически никому не может. Она может лишь защищаться или вступать в уже идущую войну на чьей-либо стороне.
В свою очередь США и Великобритания, нынешние столпы санатория, всю свою историю были склонны к непрямым действиям. Главное для таких действий – наличие у действующего человека запаса времени и пространства, свобода маневра. У таких держав, как Англия и США этот запас, эта свобода, всегда были в силу географии. Моря и океаны были их противотанковыми рвами. У Германии, особенно ярко это видно на примере Второй Мировой войны, такого запаса не было, и ее действия, становились все более и более прямыми. Россия всегда была практически в таком же положении, исключая советскую эпоху. Смещение центра тяжести промышленного потенциала на восток позволило провести стратегическое отступление, заранее не продумывавшееся, но ставшее возможным без потери способности страны к сопротивлению. Если бы немцы дошли до Сталинграда в 1916-м или 1917-м году (тогда еще Царицина), то это означало бы мгновенный выход России из войны, ее капитуляцию.
Победа над Германией во Второй Мировой войне может показаться непосвященному огромной благотворительной акцией Соединенных Штатов Америки, однако это вовсе не так. США заваливали военной помощью Англию и посылали конвои Советскому Союзу отнюдь не в целях благотворительности. США отлично знали, что будет главным призом победителю в войне, которая охватила на этот раз действительно весь мир.
После войны, прибрав к рукам мировую торговую и финансовую систему, США получили практически неограниченный запас прочности, необходимый для непрямых действий. К типичному примеру таких действий можно отнести 12-ти летнюю блокаду Ирака, после которой он был “взят на шпагу” легко и непринужденно. США получили колоссальные возможности для маневра ресурсами, если смогли без вреда для себя выключить из мировой нефтяной трубы одного из главных ее наполнителей на целых 12 лет. При этом страны ОПЕК так и не поняли, что, сдав Ирак повышением собственных квот на добычу, они готовят себе могилу. Взяв Ирак, США стали на порядок сильнее и независимее.
Советский Союз, пока он существовал, был единственной силой, способной противостоять США. Обеспечивалось это тем, что он мог обходиться без внешних морских коммуникаций, пользуясь своими реками, каналами, прибрежными водами и железными дорогами. СССР, имевший собственное сельское хозяйство, собственные ресурсы и собственную промышленность, ориентированную на внутренний рынок, прожил полвека в морской блокаде. Этот рекорд уже вряд ли кто побьет.
Но пока СССР, обложенный со всех сторон американскими военными базами, жил и развивался, США набросили на весь остальной мир пожизненное ярмо финансово-торгового рабства. Первые годы они выкачивали из планеты просто дешевые ресурсы, потом – научились обращать их там же в дешевые товары, теперь – получают еще и дешевые, но при этом сравнительно хорошо подготовленные, кадры в виде иммигрантов. Все эти механизмы санаторной экономики, уже описанной во второй части книги, дали санаторию огромный доход, который, в свою очередь, дал возможность создать военную систему, совершенно отличную от применявшихся ранее.
продолжение
http://www.livejournal.com/users/kenigti
Часть IV. Военная машина санатория.
Глава 1. История.
Военная машина санатория – один из самых изощренных его инструментов, способствующий возникновению и утверждению в мире Идеального Дисциплинарного Санатория. Шестеренки этой машины скрыты от глаз обывателей, видящих войну только в стрельбе и авианалетах, которые им ради развлечения показывают по телевизору. Чтобы понять истинные принципы санаторной войны, следует проследить всю историю ее возникновения.
Ключом к пониманию современной нам реакции масс на войну и к самой сути современной войны является Первая Мировая война. Бесчисленные тома написаны о “кровавых гекатомбах”, “окопных ужасах” и прочем, хотя ничего особенно ужасного по сравнению с предыдущими войнами эта война не принесла. Плотные колонны наполеоновских солдат, штурмовавшие батарею Раевского, истекали кровью под картечными залпами точно также, как атакующие цепи немцев под Верденом, попадавшие под навесной огонь артиллерии и смертоносные очереди пулеметов. Если раньше по дороге к полю битвы половина армии могла передохнуть от истощения, голода и болезней, не засоряя своими телами поля битвы, то теперь, с появлением поездов и автомобилей, пушечное мясо доставлялось на бойню полностью и точно в срок.
Да, в пехотных линиях появилось нарезное стрелковое оружие, но уже к концу Гражданской войны в США появился и ответ – траншеи, разомкнутые боевые порядки, переползание, маскировка. Появилась многочисленная нарезная артиллерия, меткая и дальнобойная, но сразу же следом за ней – блиндажи и бункеры. Но удельное ожесточение, на данном конкретном квадратном метре, ни чуть не повысилось – на поле Ватерлоо, у Бородина или у Энтитем-Крик тоже лежали горы трупов, как и у Вердена. Развитие техники просто увеличило масштаб войн, общую численность войск, и цену одной смерти. Нет, цена жизни осталась прежней – рекруты в собственную армию были по-прежнему дешевы, но повысилась стоимость смерти солдата противника – расходы на войну, деленные на численность убитых врагов. Чем дальше шел человек в искусстве военного нападения, тем дальше продвигался он и в искусстве обороны. Для того чтобы убить человека теперь требовалось потратить непростительно много денег – утюжить квадратные километры траншей многодневными артобстрелами, строить огромные броненосцы, которые за свою жизнь могли поучаствовать от силы в паре сражений, но, тем не менее, должны были быть построены. Все это в периоды войны нагружало воюющие народы непосильным бременем расходов, и именно это было одним из главных рационалистических (а не эмоциональных) доводов против войны. Именно из этого довода и выросла концепция молниеносной маневренной войны, вылившаяся сначала в бравые походы немцев по Европе, а потом, когда их маневр был скован длиной операционных линий, в новые окопные побоища, но уже под Сталинградом.
Эффективность обычной войны, как вложения денег, резко упала. К примеру, американские пехотинцы, воевавшие в Северной Африке и Европе, расходовали на одно попадание от 10 до 50 тысяч патронов, то есть 260 -1300 кг боеприпасов, что составляет от 6 до 30 тыс. долларов. Тех еще долларов, не сегодняшних, прошедших несколько инфляционных скачков. Каковы были расходы на убийство одного представителя армии противника в других родах войск посчитать точно довольно трудно, но хотя бы примерно представить – вполне возможно. Расходы колоссальные. Окупить их можно было только одним – сверхэксплуатацией и грабежом побежденных.
Впрочем, эмоциональные доводы для основной массы жителей Европы уже в начале века были важнее рациональных, ибо санаторное мышление уже начинало развиваться в них. Они хотели видеть и видели только отнятые у них выгоды, и не хотели видеть бедствий, от которых были избавлены. Им не хватало смелости признать, что война – вещь довольно справедливая, что она есть расплата за мирную жизнь, прямо пропорциональная по тяжести тому, насколько по-санаторному мирная жизнь была прожита. Им не приходило в голову, что получить шанс на выживание с винтовкой в руках гораздо лучше, чем без борьбы оказаться в полной власти победителя. Они перестали считать саму свою жизнь большим подарком, начав считать ее чем-то само собой разумеющимся, обязательным в этом мире, и начали требовать нового обязательного подарка – мира. Они готовы были беспрестанно ругать “всяких там Круппов” за то, что те наживаются на войне, не замечая, что, победив, наживаются на ней сами, обворовывая побежденных до нитки кабальными мирными договорами.
Европейцы, еще недавно восхищавшиеся своими полководцами и их победами, после Первой Мировой навесили им ярлыки мясников.
“Ах! Какая оказывается мерзкая штука эта война!” – всплеснула руками Европа, донельзя плотно заставленная весьма ухоженными памятниками различным воителям.
А произошло все это по одной простой причине. Эту основную драму Первой Мировой кратко можно описать так: Впервые со времен Древнего Рима европейского избирателя погнали на войну. На войну отправился не живущий войной наемник и не политически немой крепостной крестьянин, а полноправный избиратель, обученный читать и писать, живущий в удобном чистеньком городке. Невероятная популярность Ремарка с его “На Западном фронте без перемен” объяснялась контрастом его творчества и всех предыдущих мемуарных трудов о войне, а контраст объяснялся просто – никогда до этого о войне не писали рядовые. Они просто не умели писать. А профессиональным военным, офицерам монарших армий девятнадцатого и более ранних веков, очень не хотелось критиковать свою работу – так можно было и лишиться ее. А ведь вполне, вполне можно было дотошно описать какого-нибудь несчастного пехотинца, которого насмерть завалило лошадиными кишками во время кавалерийской атаки при том же Ватерлоо, но нет – до Ремарка и его поколения военные мемуары это офицерское “Гарцуя на коне среди вражеских сабель под вой ядер и картечи”. А тут вдруг после войны остается толпа людей, побывавших на ней, при этом не профессионалов войны, да к тому же обладающих возможностью донести свои мысли и чувства до сведения общества. Если отбросить все сантименты, то результатом Первой Мировой войны стало то, что нарождающееся санаторное общество ужаснулось цене своего существования.
Оказывается, пара десятилетий мира в Европе могут стоить миллионов трупов и калек.
“А мы не знали! – завопили избиратели. – Надо что-то делать!!!”
Конечно, были попытки “запретить войну” или хотя бы ее ограничить, однако их успешность в любое время была эквивалентна успешности попыток запретить или ограничить закон всемирного тяготения. Этим, собственно, все и закончилось. Эмоциональные люди поэмоциональничали всласть и разошлись, а рациональные придумали и осуществили знаменитый “блицкриг”. В конце концов, году к 43-му, “блицкриг” вышел в тираж, и оказалось, что маневренная война может быть не менее кровавой и затратной, чем неманевренная, если силы и технический уровень сторон примерно равны. Европе и Америке суждено было вторично озаботиться ценой мира. Россия же столкнулась с рецидивом европейского эффекта прошлой войны. За межвоенный промежуток она обучила своих солдат читать и писать, более того, ей пришлось массово призывать студентов и прочих ученых людей не очень актуальных во время войны занятий. В результате после войны, особенно во времена Хрущева, страну захлестнула лейтенантская проза – массовый вариант упомянутого Ремарка, все то же “А у нас тут война! Кровь, дерьмо и вражьи пулеметы!”. И опять же, как и в случае с Европой, глубоко пацифистская проза наложилась на зарождающееся санаторное общество, что привело к тому же результату. Гимн ему:
С неба звездочка упала
Прямо милому в штаны.
Хоть бы все там разорвало,
Лишь бы не было войны!
Этакая советская народная хиппи-частушка.
Весь мир захлестнула новая волна пацифизма, смешанного с экзистенциализмом, теми же хиппи и прочим “Не трогайте меня, я хочу просто жить!”. На определенном этапе санаторизации это стало достаточно сильным стимулом для реформирования военной системы. Общественный протест против войны, пожирающей самих избирателей и их деньги, грозил любой войне старой формы проигрышем. Не наличие атомного оружия предотвратило Третью мировую войну, а то, что даже при использовании обычного оружия, она разорила бы обе воюющие стороны еще до победы и спровоцировало бы в обоих станах революции – таков был расклад сил, слишком равный расклад. Воображаемая битва крокодила (Великобритания и США) со львом (Россия) закончилась бы захватом Россией Европы с последующим взаимоистощающим тупиком - бесконечной битвой в воздухе и на морях по типу “Англия против Германии – 1940-41”. Победитель в этой войне оказался бы в положении немногим лучше проигравшего, облагать которого репарациями не было бы смысла – он бы просто умер с голоду.
Выход из этого тупика материализовался только после победы санатория в Холодной войне, добытой не совсем военными методами, материализовался в виде новой стратегии, санаторной. Главное положение ее: Мы воюем тогда, когда нам нужно, с тем, с кем нам нужно и так, как нам нужно. Лозунг этот реализуем на практике только для держав типа Англии и США, отделенных от своих основных противников морем и находящихся в удобных экономико-географических условиях. Для России, к примеру, реализация этого принципа практически невозможна – противники России, как правило, лучше оснащены, располагают большей свободой маневра и армией, и экономикой превосходящими русские, но при этом, в случае войны с Россией, они, как правило, сталкиваются нетипичными для них трудностями, что и делает положение России не таким уж плохим. Однако навязать время начало войны Россия сама практически никому не может. Она может лишь защищаться или вступать в уже идущую войну на чьей-либо стороне.
В свою очередь США и Великобритания, нынешние столпы санатория, всю свою историю были склонны к непрямым действиям. Главное для таких действий – наличие у действующего человека запаса времени и пространства, свобода маневра. У таких держав, как Англия и США этот запас, эта свобода, всегда были в силу географии. Моря и океаны были их противотанковыми рвами. У Германии, особенно ярко это видно на примере Второй Мировой войны, такого запаса не было, и ее действия, становились все более и более прямыми. Россия всегда была практически в таком же положении, исключая советскую эпоху. Смещение центра тяжести промышленного потенциала на восток позволило провести стратегическое отступление, заранее не продумывавшееся, но ставшее возможным без потери способности страны к сопротивлению. Если бы немцы дошли до Сталинграда в 1916-м или 1917-м году (тогда еще Царицина), то это означало бы мгновенный выход России из войны, ее капитуляцию.
Победа над Германией во Второй Мировой войне может показаться непосвященному огромной благотворительной акцией Соединенных Штатов Америки, однако это вовсе не так. США заваливали военной помощью Англию и посылали конвои Советскому Союзу отнюдь не в целях благотворительности. США отлично знали, что будет главным призом победителю в войне, которая охватила на этот раз действительно весь мир.
После войны, прибрав к рукам мировую торговую и финансовую систему, США получили практически неограниченный запас прочности, необходимый для непрямых действий. К типичному примеру таких действий можно отнести 12-ти летнюю блокаду Ирака, после которой он был “взят на шпагу” легко и непринужденно. США получили колоссальные возможности для маневра ресурсами, если смогли без вреда для себя выключить из мировой нефтяной трубы одного из главных ее наполнителей на целых 12 лет. При этом страны ОПЕК так и не поняли, что, сдав Ирак повышением собственных квот на добычу, они готовят себе могилу. Взяв Ирак, США стали на порядок сильнее и независимее.
Советский Союз, пока он существовал, был единственной силой, способной противостоять США. Обеспечивалось это тем, что он мог обходиться без внешних морских коммуникаций, пользуясь своими реками, каналами, прибрежными водами и железными дорогами. СССР, имевший собственное сельское хозяйство, собственные ресурсы и собственную промышленность, ориентированную на внутренний рынок, прожил полвека в морской блокаде. Этот рекорд уже вряд ли кто побьет.
Но пока СССР, обложенный со всех сторон американскими военными базами, жил и развивался, США набросили на весь остальной мир пожизненное ярмо финансово-торгового рабства. Первые годы они выкачивали из планеты просто дешевые ресурсы, потом – научились обращать их там же в дешевые товары, теперь – получают еще и дешевые, но при этом сравнительно хорошо подготовленные, кадры в виде иммигрантов. Все эти механизмы санаторной экономики, уже описанной во второй части книги, дали санаторию огромный доход, который, в свою очередь, дал возможность создать военную систему, совершенно отличную от применявшихся ранее.
продолжение
http://www.livejournal.com/users/kenigti
