Молдова: постсоветские тенденции

«Еще одна несостоявшаяся революция» – сказала моя коллега Нина Потарская, когда мы наблюдали за акциями протеста в Кишиневе. В этой фразе не было сожаления по поводу того, что в Молдове сорвался политтехнологический переворот право-либеральной оппозиции, желавшей сместить правительство квазикоммуниста Воронина. Печальным было то, что очевидный потенциал социального протеста, который в очередной раз пытались использовать в своих целях правые политики, не вылился в широкие массовые выступления, способные смести с политической сцены обе конкурирующие между собой группировки правящего класса.

Впрочем, это выглядело совершенно закономерным – поскольку сегодня в Молдове не существует влиятельной и независимой классовой силы, которая могла бы стать реальной альтернативой как действующей власти, так и унионистской оппозиции. Аналогичная ситуация наблюдалась и в Украине, Грузии, и ряде других стран бывшего СССР, переживших свои, более или менее успешные версии «оранжевых революций». Немногочисленные левые группы и социальные движения оказались безнадежно вытеснены здесь на периферию общественно-политической жизни. Они могли быть либо статистами, плетущимися в хвосте у одной из группировок буржуазии, либо маргиналами, чья «третья» позиция оставалась неизвестной для масс, и не воспринималась как в среде рабочего класса, так и в более широких социальных слоях. Системность этих явлений очевидна, и молдавский пример только указывает на устойчивость печальной тенденции – когда одураченные массы своими руками сажают себе на шею «честных» политиканов.

Участники беспорядков, повлекших за собой разгром административных зданий в молдавской столице, выступали под правыми и ультраправыми лозунгами, с историческими посылами в сторону «Железной гвардии» и «Великой Румынии» маршала Антонеску. Однако в основе протеста лежало открытое социальное недовольство. Безработные строители-заробитчане, люмпенизированные рабочие с закрытых советских заводов, учителя с зарплатой не более двухсот долларов и студенты, которые изначально не видят перспективы трудоустройства в своей стране – эти социальные категории стали кадровой базой для протестов под панрумынскими лозунгами.

Все это очень напоминало массовые протесты в Украине «оранжевой революции». По существу, они были подготовлены не политтехнологами, а всем постсоветским периодом, с его неолиберальной приватизацией, деиндустриализацией целых регионов, развалом колхозных хозяйств и окончательным обнищанием села – что привело к пролетаризации части крестьянства и феномену массовой трудовой миграции в городские центры и за пределы страны. «Оранжевые» политики только использовали накопившееся социальное возмущение, направив его в русло майданного протеста. А национализм, в умеренной «патриотической», и крайней шовинистической формах, закономерно стал его идеологической платформой – и это знаменовало собой идейную гегемонию буржуазии над управляемыми ей массами.

Социальный протест «оранжевых» революций оказался укутан в цветные ленточки и облачен в патриотические вышиванки – что было далеко не случайным. В начале девяностых годов национализм с неизбежностью оказался востребован нарождающейся буржуазией постсоветских стран в качестве идеологии этого формирующегося класса и как один из инструментов его общественного господства. Он был призван заполнить идеологический вакуум и обосновать властные права вчерашних партработников – детей и внуков крестьян и рабочих, эмансипированных Октябрем. Национализм по умолчанию выводил традицию их господства над низшими классами со времен летописных князей, великодержавных монархов, средневековых гетманов и господарей, буржуазии эпохи Витте или Столыпина, военных диктаторов времен Гражданской войны и фашистских фюреров из межвоенных эмигрантских кругов.

Однако, помимо этого, национализм выполнял роль клапана, направляя социальное недовольство в сторону «внешнего» и «внутреннего» врага – причем, роль последнего органично приняли на себя партии «традиционной» парламентской левой. Они представляли собой консервативные политические силы, лояльные правящему режиму, чья идеология практически ничем не соответствовала левому «брэнду», приватизированному их лидерами в начале девяностых годов. Эти одиозные, демонизированные в массовом сознании «компартии» служили важной частью политической системы в постсоветских странах прошлого десятилетия, диалектически обеспечивая ее стабильность. Играя роль контролируемой оппозиции, они являлись удобным спарринг-партнером на выборах, консолидируя против себя буржуазию вместе со значительной частью социальных низов, разагитированных антикоммунистической пропагандой. Эта масштабная имитация левой оппозиции делала невозможным развитие альтернативных классовых сил, которые могли бы взять на себя организацию революционного протеста в России девяносто шестого и девяносто восьмого года, или в Украине 1999, 2001, 2002 и 2004 годов.

Специфика ситуации в Молдове – самой маленькой и экономически слабой республике распавшегося Союза – состоит в том, что вследствие крайней слабости государственной власти страна неожиданно упала в руки одной из этих квази-коммунистических структур. И этот опыт убедительно показал, что классовая суть установленного ей режима принципиально не отличается от леволиберальных конкурентов президента Воронина. «Коммунистическое» правительство подчеркнуто ориентировалось на европейскую буржуазию, с ее неолиберальной экономической программой и успешно соревновалась с правыми в националистическом популизме, отказываясь от компромиссных решений приднестровской проблемы. «Антикоммунистическая» оболочка кишиневских протестов выглядит в свете этого нонсенсом и настоящим «сюром». На примере неудавшейся «молдавской революции» наглядно видно, что формально декларируемая идеология власти и оппозиции – не более чем личины конкурирующих элит, тождественных в своей классовой сути. А их острые междоусобные конфликты, как пишет Борис Кагарлицкий, лишь указывают на классовую незрелость буржуазии постсоветских стран, где каждая смена власти влечет за собой масштабный передел собственности и активов.

Поражение оппозиции консервирует ситуацию, а ее победа приводит к не менее тяжелым последствиям. Широкое общественное разочарование – своего рода социальное похмелье – порожденное крахом иллюзий миллионов обманутых людей, ведет к апатии и неверию в собственные силы и в действенность любого протеста, как такового. Подобно пораженному вирусом организму, мы практически не сопротивляемся антисоциальной политике власти. Классовое сознание по-прежнему находится в зачаточных формах – постсоветский рабочий класс все так же голосует даже не за «своих», а за «хороших» и «честных» парней-политиканов, осознавая колоссальную пропасть, разделяющую этих кандидатов и их нищий электорат. Люди, которые пришли на площади Кишинева, смутно осознавали необходимость протеста, но так и не смогли самостоятельно сформулировать действительные цели, задачи, лозунги своей борьбы, подменив это либерально-националистической риторикой. Массы остаются послушным орудием в этой борьбе своих господ – защищая их интересы под видом собственных интересов, или же «интересов нации и страны». Национализм трансформирует социальное недовольство в националистические предрассудки, консолидируя низы вокруг той или иной фракции национальной буржуазии. И играет роль социального наркотика для бедных, обездоленных, малообразованных людей, которые особенно охотно верят в мифы о великом прошлом своей страны – и живут этим вымышленным прошлым, укрываясь в нем от позорного прозябания своего народа.

Ситуация кажется безнадежной: «Что объединяет эти страны, так это то, что они являются одними из ведущих поставщиков дешевой рабочей силы в СНГ», – рассуждает один из левых наблюдателей. «Что это означает? Прежде всего то, что экономическая ситуация в этих странах близка к критической, или уже перешагнула эту черту. Почти все эти страны прошли либо частичную, либо полную деиндустриализацию. Промышленность была уничтожена еще в 90-е, а, следовательно, был уничтожен и рабочий класс, оплот любого мало-мальски серьезного левого движения. Те рабочие, что не пошли в мелкие лавочники или в криминал, трудятся сегодня за границей… Нет недостатка и в «среднем классе» ежеминутно боящимся из-за кризиса утратить свой статус. Нет недостатка и в ультраправой националистической идеологии объясняющей все беды происками коммунистов или чужаков-иноземцев. К сожалению, следует признать, что, говоря словами Грамши, буржуазия установила свою полную идейную гегемонию в Восточной Европе. Левым идеям, которые к тому же нередко звучат из уст либеральных социал-демократических или «коммунистических» бюрократов здесь места нет».

На нас поставили крест все, включая ООН, которая прогнозирует, что население одной только Украины уменьшится до 2045 года на 15 миллионов человек – за счет низкой рождаемости, высокой смертности и миграций. Республика Молдова успешно конкурирует со своей северной соседкой за право гордо именовать себя беднейшей страной Европы, и единственная превосходит Украину по процентному соотношению выехавших за рубеж заробитчан. Общие тенденции социальной деградации, подстегнутые кризисом, действительно не дают никаких поводов для дежурных оптимистических слов в конце статьи. Однако, эта тупиковая ситуация должна только подстегнуть наши усилия в попытке найти выходи из замкнутого круга борьбы конкурирующих элит, в которой пассивно участвуют накаченные патриотической пропагандой массы. Борьбу за альтернативу, которая смогла бы пресечь убийственные для нас тенденции.

Андрей Манчук

Опубликовано