анастасия филипповна кротко гремит посудой, трогает продолговатые зеркала,
явственно силясь понять: за окном гудермес или ханкала?
ставит порой на ребро монету, тщетно надеясь запомнить, была или не была.
анастасия филипповна перешивает крепкими нитками распечатки, ткет то портянки, то черные паруса,
в целях похмельного отдохновенья слушает песню про полчаса,
каждую ночь к ней приходит мальчик, чтобы ласкать белоснежные телеса.
анастасия филипповна долго играла с болью, терла ее полотенцем, звала костяным брелком, вешала в люльку под потолком, трогала пальцем меж ребер, прижимала к десне языком. я так ее люблю, что как будто бы с ней знаком.
анастасия филипповна спрашивает у тени – меч или кошелек, ты возжаждешь и смерти и живота? тень отвечает: смотри сама, это плаха и оселок, все это было с тобой и не будет. вот увидишь, что никогда. ну, не плачь, ну чего, чего ты, и минет веселее рвоты, умирай, если молода.
анастасия филипповна: помни меня без платья, пальцы в губной помаде, мокрое и мохнатое междуножие, демшиза,
смерть возбуждает ее внимание так, что в углу шевелятся образа,
и по ночам на больное горло уже наступает ее весна.
анастасия филипповна забеременела от слез, она знает тысячи скорбей и лихорадок, только кто ей ответит, какой же из них она будет теперь больна.
укради меня, мой египтянин, коричневоротый скиф, опоясавший ночь казах. анастасия филипповна ловит губами исчезавшее на глазах.
милый, тащи эту ношу, когда ты двугорб, и живи с этой болью, пока двуглав, – понимаешь, в руках крематорских уже подвизается мой красный гроб о восьми углах.
и ничего не попишешь – почувствуй сердцем, какой из ангелов снова отводит взор.
все это лучше, чем март и август и недочитанный «ревизор».