За тридцать лет до того...
Вслед статье Олега Лекманова (alik_manov@lj)

После окончания 9-го класса мы спустились на вёслах по Свири в Ладогу – нас было шестеро – папа, Машка, я, моя подруга Оля, её папа и её младший брат.

Лодка называлась Бум-Бурум, была синего цвета, и должны были мы отправиться на ней в Ладожские шхеры. Но в силу того, что мотор, который на пути из Гавани к выходу из города, время от времени глох, окончательно перестал заводиться ещё в Ленинграде, где-то за мостом Володарского, мы были вынуждены попросить помощи на самоходной барже.

Передвигаться по Неве против течения на вёслах решительно невозможно, мы тихо перебирали руками по парапету, и целью нашей была стоянка самоходок.

Добравшись до первой же баржи, мы покричали, и на палубу вышел зевающий капитан в домашних тапочках. Выслушав наш грустный рассказ (не заводится!!!), он велел матросу лебёдкой поднять наше многострадальное судно на борт (оно печально заскрипело), выделил нам одну каюту на всех и пообещал добросить до верховий Свири.

Обещание выполнил, ещё и подарил нам лоцию (мы научились отлично разбираться в створных знаках и прочей хурде-мурде, потом, правда, всё это позабыли за ненадобностью, к сожалению) и красный флаг с серпом и молотом, который Оля повязывала, как чалму.

У обоих наших пап отпуска были в июле, а к началу августа нам нужно было подыскать жильё на месяц, – папы возвращались в город, а наша мама должна была приехать.

В одной деревне недалеко от впадения Свири в Ладогу какой-то мужик предложил нам не снять, а приобрести хибару с петухом и старухой, но мы отказались.

Жильё мы сняли недалеко от городка Новая Ладога в деревне Дубна, расположенной между двух каналов, вырытых для того, чтоб плавсредства могли, не подвергаясь ладожским бурям, выходить в Неву – один канал петровский, другой современный.

И озеро в двух шагах – туда выдавался мыс под гордым названием «Орёл». По вечерам на этом мысу невозможно было не повторять «И сосен розовое тело в закатный час обнажено».

Один раз мы видели, как на закате из озера выходили двое лосей.

Грибов и ягод было там существенно больше, чем можно съесть, мы даже бессовестно стреляли друг в друга черникой из трубочек.

Так вот о деревне. Это было моё первое попадание надолго не в дачный посёлок, а в самую настоящую деревню.

Началось всё с того, что мы поставили палатки на мысу. Переночевали, выкупались, влюбились и пошли осматривать окрестности.

Не помню уже почему, но мы разделились. Наш папа пошёл в деревню, а все остальные в соседний лес.

Первый человек, которого папа встретил на деревенской улице, был встрёпан, красноглаз и небрит. Он обратился к папе с несколько удивившим его вопросом: «Мужик, а какой сегодня день недели?».



Услышав папин ответ, человек приободрился.

Вопрос, между тем, как мы вскоре поняли, был не праздный – в деревню не было проезжей дороги, сообщение с внешним миром осуществлялось по каналу при помощи катерка из Ленинграда. Катерок шёл зигзагами от берега к берегу, поскольку команда начинала пить, отчалив, а, может, и до того.

И на катерке был буфет, а в буфете водка.

Так что жизнь деревни регулировалась расписанием катерка, он приходил два раза в неделю.

Колхоз был богатый, рыболовецкий. Мужики ловили сигов в Ладоге, потом приплывали домой, напивались и спали до следующего катера из Ленинграда.

Кроме водки, на катере бывала ещё всякая мелочёвка.

В деревенском магазине можно было купить хлеб и, как водится, конфеты «подушечка».

Поговорив с мужиком, папа отправился дальше, искать жильё. Нашёл его довольно легко. У приветливой добродушной тётки – младшая дочка из семьи с тринадцатью детьми – выжили двое – она и брат. Раскулаченные, остальные погибли, родители и дети.

Когда папа упомянул, что все, кроме него, отправились в лес, тётка и бывшая у неё в доме подружка выразили крайнее беспокойство – в лесу болото, в нём легко утонуть, в лесу можно заблудиться, в лесу страшные звери...

Деревня когда-то была красивой – северные деревянные дома, резные наличники.

Всё покривилось, прохудилось, осело... Не от бедности, от равнодушия, от апатии.

Мужики ловили рыбу, а тётки сидели на завалинках.

Рыбы было сколько угодно – сиги, судаки.

На верёвках во дворе рыба сохла – по ней ползали противные белые червяки, они на некоторое время отбили у нас у всех вкус к вяленому.

С некоторым трудом мы нашли тётку, у которой можно было покупать молоко и огурцы.

Единственный сын у неё погиб, когда его неловко бросили в вытрезвительную машину в Новой Ладоге. Событие это, хоть и печальное, было из серии – «пустяки, дело житейское».

Рацион наш состоял из рыбы во всех видах, хлеба, молока, грибов, огурцов и ягод.

Рыба через некоторое время полезла из ушей, и мы начали предаваться изыскам – варить её в молоке, считая по неизвестным причинам, что рыба в молоке – это рыба по-польски.

Грибы мы солили и сушили над плитой, на ней же готовили, Оля научилась очень искусно её топить.

Мама приплыла на том самом пьяном катерке, привезла с собой нашу подругу Маришку, после того, как оба папы и олин младший брат уплыли в Питер.

Были в деревне ещё одни дачники.

Одному из них посчастливилось встретить в малиннике медведя. Он (дачник, а не медведь) вышел на полянку, где мы собирали чернику, с выпученными от ужаса глазами. Мы завопили – «где?!» – маме, кажется, пришлось чуть ли не хватать нас за шкирки.

По ночам в деревню наведывался кабанчик и рыл под заборами.

Местные изумлялись разнообразию грибов, которые мы брали. Они ели всего два или три вида. Мне кажется, что не брали белых.

В деревне жил бык Борька, в первый же день мы услышали, что когда Борька появляется на улице, надо бежать.

Пару раз видели, как народ кидался врассыпную, и мы, конечно, вместе со всеми, –самого же быка не встретили ни разу.

Однажды мы с ночёвкой сплавали в соседнюю деревню поглядеть на старую церковь.

Ночью лодка отвязалась, и утром плавала на середине канала, к счастью самоходки за то время, что она реяла в свободном полёте, не проходили, а то было б ей и нам несдобровать.

Самоходка идёт по каналу царственно – забирает под себя всю воду, и с точки зрения наблюдателя – торжественно движется посуху.

На Ладогу мы в лодке не выходили. Один раз попробовали чуть-чуть отойти от берега, сразу волны, страшно.

Гребли попарно, каждая одним веслом.

Серые плетни, заросший ряской старый канал, сосны на мысу, смешанный лес за деревней, малинники, черничники, закаты.

Когда настало время возвращаться в город, мы решили самостоятельно доплыть до него на Бум-Буруме – по каналу, потом по Неве.

Естественно, такое развитие событий не было предусмотрено в программе. Мы должны были вернуться на катере, а олин папа позже привести лодку в город в одиночку.

Но мать наша, будучи большой феминисткой, не могла не воспользоваться случаем показать мужикам, чего мы стоим.

Надо было только предупредить, что мы отчаливаем, для чего желательно было позвонить папе.

Выяснилось, что это просто – в деревне был телефон и телефонист – он же пасечник.

Мы с ним ни разу не столкнулись, потому что жил он на отшибе.

Превосходный красивый крепкий деревянный дом стоял в огромном саду. Цветы, ульи, дорожки. Куры на заднем дворе.

В доме чисто и просторно. Диван. Стол. Пасечник-телефонист оказался чрезвычайно приветливым человеком. С удовольствием с нами поболтал. Впечатление он производил такое, будто спустился в эту деревню из другого мира, что было неправдой – он там родился.

Рассказал нам, что бык Борька – большой его друг и тёзка, – не бык, а бычок, и подходит к людям, чтоб поиграть, а люди глупые убегают, – естественно, он за ними гонится, это же забава.

Пробовал объяснить это деревенским, пробовал давать им какие-то сельскозяйственные советы, но – впустую.

Когда я впервые попала на французскую ферму, я вспомнила этого пасечника – тёзку быка...

Папа по телефону не успел ничего нам сказать, мама повесила трубку.

И мы поплыли. Вышли в Неву, прошли Ивановские пороги, тычась в бакены. Нас знал весь речной флот – тётка с тремя 16-летними девчонками и одной 11-летней.

Нам салютовали.

Ночевали мы в палатке.

Лодка сидела по самые борта – вёдра с солёными грибами, варенье, копчёные сиги!

Последний раз остановились уже где-то в районе Рыбацкого, в тех краях теперь метро.

Однажды ночью накопали картошки на чужом огороде. Испекли. Без, впрочем, маминого открытого одобрения.

А в городе поздно вечером нас чуть не потопила "ракета", нёсшаяся на своих дурацких подводных крыльях. У нас ведь не было огней.

На вёслах сидели мы с Маришкой. Мама утверждала потом, что она не знала, что у меня такой богатый словарный запас.

На дрожащих ногах мы вышли на спуске возле Финляндского вокзала и позвонили из автомата папе.

Оба папы встретили нас у сфинксов – мы качались, как заправские моряки. Отхлебнули коньяка из фляжки и двинулись домой, а олин папа повёл Бум-Бурум в Гавань на стоянку.

Когда через несколько лет я прочла лесную часть «Улитки на склоне», перед глазами у меня встала деревня Дубна...

Больше мы туда, к сожалению, не возвращались...