Посвящается tosainu@lj и kattly@lj, имеющим особые отношения с самолётами.
Рейс мой был в 7:45 утра. Встать нужно было в то самое время, когда встречаются жаворонки с совами – в 5 утра.

Приехали в аэропорт вовремя, я даже без особой нервотрёпки прошла контроль безопасности – снимите куртку, башмаки, отвинтите голову, можете привинтить обратно, проходите.

Погрузилась в самолёт в Милан, спокойно подумала, что на пересадку в Питер у меня уйма времени, успею кофе в Италии выпить; с удовольствием – что пролетим над Альпами, и я их поснимаю через грязное стекло; уткнулась в книгу.

В тот момент, когда пора было самолёту взлететь, раздался приятный голос пилота: «мы готовы, а вот в Милане утренняя дымка, небольшая, обычная. Нас попросили вылететь через 10 минут, дымка вот-вот поднимется, но лёгкая задержка получилась.»

Никакого беспокойства я не почувствовала – вполне успевала.

Через 10 минут самолёт спокойно отъехал на посадочную полосу и там остановился.

По радио раздался недовольный голос пилота: «не понимаю, что происходит, со мной такое впервые за всю мою двадцатилетнюю карьеру – подтверждения на вылет не поступило, сейчас их запрошу ещё раз».

Через пять минут: «Дымка вместо того, чтоб подняться, опустилась. В Милане густой туман. Нас просят подождать час».

Тут сразу несколько человек кинулись к стюардессам – люди, летящие из Милана в Банкгок, в Софию, в Дели... Нас 60 человек пересадочных. Практически всё население самолёта. И в самом деле, зачем лететь в Милан в 7 утра в воскресенье? Можно, наверно, и попозже.



У меня даже при часовой задержке были шансы успеть. Так что я беспокоюсь, но ещё надеюсь.

Стюардессы смотрят книжечки с расписанием рейсов из Милана, передают пилоту, куда мы все летим, чтоб он запросил компанию.

В общем, через час командир корабля сообщает, что аэропорт Мальпенса, куда мы направляемся, из-за тумана закрыт, но открыт другой миланский аэропорт, Ленат. И мы либо останемся в Париже, либо полетим в этот другой аэропорт, от которого до нашей Мальпенсы по пробкам на автобусе больше часа.

Мы, пересадочные, начинаем бурчать, что лучше уж в Париже остаться, тут тумана нет, и нас куда-нибудь отправят (не к ебене матери).

Но не тут-то было. Летим в Милан. В Ленат. Я отчасти успокаиваюсь и начинаю прикидывать свои шансы попасть на самолёт в Питер – он ведь тоже очень опоздает, раз аэропорт закрыли. Беспокоюсь не очень, считая, что в крайнем случае меня отпавят через Франкфурт Люфтханцей, или через Копенгаген – ну, мало ли путей. Стюардессы уверенно говорят, что о нас в Милан сообщили, там ждут, думают о нас.

Альпы фотографирую с удовольствием.

Прилетаем. Нас и в самом деле встречают – очень недовольный человек, крайне удивлённый тем, что пересадочных в Милан привезли. Зачем? Ведь аэропорт Мальпенса закрыт.

Мы стоим у стойки, а человек бегает туда-сюда, звонит по телефону, думает, что с нами делать.

Сначала решили вопрос с летящими в Банкгок. Они отправятся обратно в Париж, а оттуда на следующее утро эрфрансовким самолётом до места.

Потом призвали меня – пришла милая девочка и, уговаривая меня не беспокоиться (сегодня улетите), увела к другой стойке.

Проблем никаких: я полечу в Рим, оттуда в Париж, из Парижа в Москву (в 12 ночи), из Москвы в Питер, где окажусь примерно в 11 утра по тамошнему времени.

Рот мой от возмущения раскрылся, и я сказала что-то соответствующее обстоятельствам.

Выяснилось, что нет выбора. Авиакомпании группируются, Эрфранс в той же группе, что Алиталия, внутри группы можно пассажиров друг другу перекидывать, а вот в другую группу уже никак.

Да, собственно, из этого дурацкого аэропорта почти все рейсы внутриитальянские, так что не факт, что техническая возможность отправить меня во Франкфурт или там в Копенгаген вовремя, была.

Правда, я добилась того, что полечу прямо в Париж, минуя Рим. Только самолёт ближайший в 5 часов вечера, а было к тому времени около одиннадцати утра.

Уже договорившись о том, чтоб не залетать в Рим, я жгуче об этом пожалела, – у меня бы в Риме образовалось около двух часов...

Даже подумала, не перерешить ли, но отказалось от этой мысли, – стало неудобно перед девочкой и мальчиком, которые старались.

Подумала, не съездить ли в город к собору, но аэропорт далеко, – туда-обратно – в общем, провела время с большой пользой – проверила студенческие работы, которые с собой взяла.

Выпила сколько-то чашек итальянского кофе.

Полетела в Париж. Сфотографировала Альпы после заката – в стремительной тьме.

Посидела с семи вечера до двенадцати в Париже в аэропорту.

Полетела в Москву. В очень почему-то полном самолёте.

Рядом со мной сидел молодой человек, который непрерывно крестился и почему-то каждый раз, после того, как покрестится, пальчики себе целовал.

Потом стюардесса сообщила нам, что будет раздавать формочки, которые надо заполнить.

Я даже вздрогнула. Вроде, формочки в детстве были – для песчаных пирожков.

Потом мне объяснили, что непрерывные уменьшительные суффиксы – это такие нынешние словоерсы.

Прилетели в Москву. Я спросила у сюардессы, что мне теперь делать, и она бодро ответила, что надо получить багаж. Я возмутилась – багаж ещё в Милане зарегистрировали до Питера! Но по мнению стюардессы что-то тут было неправильное, ведь Шереметьево 2 и Шереметьево 1 – разные аэропорты.

Мне стало тоскливо. Времени на пересадку было не очень много.

К счастью, выйдя, увидела большую надпись «транзит» и бросилась туда.

Тишина, шесть утра, пустота, стою одна и с тоской думаю, дальше-то чего делать, куда все подевались.

Минут через десять приходит тётенька с толпой не говорящих по-русски граждан, летящих в Самару. Я кидаюсь к ней, как к родной, и спрашиваю, не может ли она и меня взять в компанию.

Ладно – говорит – так уж и быть. А на вопрос про багаж отвечает, что я могу пойти его получить. Делает паузу и добавляет: «а можете предоставить это профессионалам».

Я облегчённо вздыхаю. Потом звонит кому-то по мобильнику: «Мишечка, тут вот из Парижа».

Через несколько минут появляется радостно улыбающийся Мишечка. Говорит, что я очень быстро убежала, он меня встречал.

Выписывает мне посадочный талон, спрашивает, где я хочу сидеть. Я отвечаю, что у окна, он в ответ: «но ведь не тринадцатое место?». Я ему сообщаю, что мне совершенно всё равно, но заботливый Мишечка всё-таки выписывает четырнадцатое и велит пройти вниз через паспортный контроль и ждать, пока за мной придут.

Внизу сидит прилетевший из Рима молодой человек, очень нервничает. Он летит в Екатеринбург, и до самолёта осталось минут 40. Прилетел он давно, отправил жену на общественном транспорте в Шереметьево 1, а сам ждёт, чтоб ему подтвердили, что всё в порядке с багажом, ему так велели поступить, потому как если с багажом проблемы, и нет никого, так багаж арестуют, разбирайся потом.

Появляется француз, летящий, не помню куда.

Проходит ещё сколько-то минут, за которые я с блеском вывожу из строя данный мне бегемотом русский мобильник. Два раза подряд ввожу неверный пин-код (такой, как у бегемота на французском мобильнике), а на третий, зная, что бегемот любит кодировать телефоны годом рождения своего папы, пробую собственный бегемочий год рождения, и получаю в ответ – введите пук.

Прибегает тётя с криком «горящие пассажиры», велит нам срочно садиться в скрежещущий автобусик, сама за руль и везёт нас через лётное поле по ухабам в другое Шереметьево.

Там всё гладко. Не работает экран, на котором информация о рейсах, но это не очень важно, аэропорт маленький, добрая тётенька, регистрирующая на Калининград, находит, куда мне надо.

Уффф.

Прилетаю. Меня не встречают. Впрочем, и должны были опоздать. Так что я беспокоюсь только из-за мобильника, мне же на него могли звонить!!!

Минут через 15 вижу телефон-автомат, банкомат и киоск, где карточки продаются.

Деньги-карточка-звоню. А меня не слышат. Я слышу, а меня нет.

Ну, тут меня спасла моя любовь к не великой литературе.

В очень славном романе Владимира Корнилова «Демобилизация» герой звонит по телефону бросившей его женщине, ничего не говорит и ждёт, что она ему скажет «нажмите на кнопку», потому что есть такие телефоны, в которых надо на кнопку нажимать, чтоб соединилось. Дело было в 50-х. В 70-х телефонов, в которых надо жать на кнопку, не стало. А теперь, оказывается, все такие.

Нажимаю. Машка говорит, что лучше мне ехать на такси, потому что возникли проблемы, и встретить меня реально только через пару часов.

У меня не то, чтоб много барахла – рюкзак, который у меня всегда вместо сумки, большой рюкзак и чемоданчик, можно вполне и на маршрутке, а потом на метро добраться, но у меня очень много с собой денег, я не люблю, когда много на мне денег, а я сонная.

Таксистов до хрена. Я подхожу к одному дяденьке с плакатиком «такси» и спрашиваю, свезёт ли он меня на Васильевский. «А денег у вас хватит?». Я интересуюсь, сколько надо, и слышу, что тысячу. Делю на 30, думаю, что много, конечно, но чёрт с ним.

Выхожу. На улице таксистов целая толпа. Мой к кому-то обращается – дескать, твоя очередь. Подбегают и другие. И говорят в один громкий голос – три тысячи. Я столбенею. Кидаюсь к «моему» – вы же сказали, что тысяча, а он – «я сказал три».

Кидаюсь обратно в здание, чтоб позвонить Машке, спросить, где маршрутка, – не тут-то было – чтоб пройти внутрь, надо опять просветить в машине моё барахло. И очередь.

А не позвонив ехать – Машка ж волноваться будет, куда я подевалась.

От усталости и замедленности соображения сажусь-таки в какой-то мерседес. Мужик, представительный такой, лет пятидесяти, велит мой сумчатый рюкзак тоже погрузить в багажник – у него сиденья белые.

Едем. Заснеженные улицы. Всю дорогу по радио песнебумканье, прерываемое радостными звонками слушателей, сообщающих, что из-за пробок никуда не проехать, что снегоуборочную машину видели только одну – на Дворцовой. Самое смешное, что проезжая Дворцовую, мы её тоже увидели. И да – пробки.

Почему-то снег разгребли только на следующий день.

И рассказывает водитель мой, какая в России невероятно дорогая жизнь. Вот, дескать, в Германии он был, там гораздо всё дешевле. И жильё какое дорогое в Питере, за квадратный метр, и тяжело среднему классу.

Я злобно замечаю, что в Париже за 60 евро, причём по ночному тарифу, я от себя до аэропорта доезжала, а расстояние вдвое больше. А он вот 90 хочет.

Радостно кивает, – конечно-конечно, гораздо в Париже жизнь дешевле.

А тут – жизнь вон дорогая, и снег не убирают.

Счётчика, ясное дело, нет. Надо полагать, аэропортовские возчики – это мафия такая.

........................................................

На обратном пути проблем никаких не было. Только когда мы вошли в здание аэропорта, перед моими глазами на табло рядом с моим рейсом медленно возникло слово «cancelled».

Я побежала в офис Алиталии – убивать. Самолёт у них сломался. Взял и сломался, а другого нет.

Но благодаря моей запасливости (в отношении времени) и отсутствию в тот день пробок, мы приехали очень рано. И меня отправили прямо в Париж на Эрфрансе, вылетавшим раньше моей Алиталии в Милан.

Ну, и когда мы прилетели, нас продержали часок в тёмном углу под лестницей – из-за неопознанного валяющегося объекта, который взрывали как раз над нами. Несколько лет назад я в аэропорту видела, как йогурт из полиэтиленовой сумки вытекал грустно, когда взрывали несчастную забытую.

В результате, на паспортном контроле образовалась большая очередь.

Пришёл кто-то при исполнении, раскрыл стеклянную дверь и велел туда бежать всем с европейскими паспортами и примкнувшим швейцарцам.

Мы побежали, размахивая в воздухе родными документами. Если б слон бежал с книжечкой в хоботе, он бы тоже прошёл.