В ответ на эти прекрасные стихи
Мы собирали мёрзлый никому не нужный турнепс на ноябрьском поле под секущим дождём, копошились в склизкой и холодной земле. В воскресенье.

А у меня в голове крутились защитительные речи – в понедельник меня должны были судить на совете отряда за страшный антиобщественный поступок – после урока труда я вытерла руки пионерским галстуком. Вымыла и вытерла галстуком – за отсутствием полотенца.

Дело было в шестом классе. Мы делали какие-то кретинские табуретки в столярной мастерской.

Была у нас в классе компания девочек-общественниц. Четверо подружек. В нашем классе из девятнадцати человек – 15 девочек и 4 мальчика.

Почти женская французская школа. Девочки ходят в обнимку по коридорам, в сортир тоже только вместе. Грязно-коричневые платья, шерстяные, от них всё чешется, небось, воняли, их же год не стирали. И эти передники чёрные, мерзкие воротнички.

И необходимость иметь подружку. Чтоб ходить с ней по коридору, сидеть за одной партой.

Я сменила уже двух. Глядя на собаку Катю, я теперь понимаю – я просто была доминантной сукой, подружек давила, и они ускользали к кому-нибудь менее агрессивному.

В тот момент я дружила со славной девочкой – Наташкой Волковой – в веснушках, худющей и длинной. Я ей книжки пересказывала, не без успеха. Сказки. Она подарила мне на день рожденья рыжего хомяка, драчуна, отважного мужика, откусившего наташкиной кошке пол уха, правда, потерявшего в сражении глаз.

Четыре общественницы, по коридору под руки, на первой и второй парте друг за дружкой.

Среди них тоже была доминантная сука, и её я раздражала. Кстати, за дело.

Она была примерная девочка, единственный ребёнок, может, мечтала о сестрёнке, а тут я – наглая и сестрёнку обижаю.

Я обижала Машку, в этом нет никаких сомнений, просто потому, что она мне мешала. Мне приходилось из-за неё раньше выходить, она на коротеньких лапках бежала за мной на трамвай, я гнала её, тянула за руку, ей было не поспеть. И из школы домой – тоже её тащить, не пойдёшь без неё есть пышки и трепаться с подругой, а мама, которая как-то раз в окно увидала, как я Машку тащу, устроила мне скандал. Если с Машкой что случится – домой не приходи.

И вот я на глазах у всех, громко оповестив, что раз уж в радевалке нет полотенца, то – вытерла руки галстуком.

Это ж какая чудесная возможность – собрать собрание, побыть судьями, всё всерьёз, по-взрослому, ну, и показать наглой задаваке силу коллекивного осуждения.

Я думаю, что у нашей классной руководительницы, незлобной смазливой математички, не было выбора. Ей донесли – предполагалось действовать.

И самое невыносимое – на совет отряда пригласили папу. Почему не маму? Не помню.

Что мне сказали дома – провал. Но вот кошмарный стыд при мысли о том, как папа будет вынужден перед ними извиняться – мёрзлый турнепс и безнадёжный стыд.

Были произнесены положенные барабанные речи, я что-то там промямлила в своё оправдание (не хотела, не думала, не бууууууду), что-то был вынужден сказать папа (слов не помню, помню его сдержанность, отсутствие выражения).

И меня исключили из пионеров – кажется, на месяц.

На следующий день классной донесли, что я – преступница – не осознала по-настоящему свою вину – я улыбалась в школьной раздевалке (в этом выкрашенном зелёной краской бомбоубежище среди затхлых шуб, откуда скорей – на улицу). Улыбалась.

У классной хватило ума не начинать нового дела, она ответила, что я улыбалась от облегчения, ведь не навсегда меня отлучили, улыбалась от переполнявших эмоций, и траляля, и тратата, и бубубу.

А было б мне сейчас, чем гордиться, если б я тогда послала их на хуй, громко, как Вовочка (но я и слов таких не знала), если б высунула язык до плеча, поскакала бы по партам... Чтоб они сделали?

И ведь года через три, защищённая любовью найденной к тому времени лучшей подруги, отличными отметками, медицинскими справками о фоликулярной ангине (от тёти-рентгенолога в детской поликлинике), позволявшими по неделям не ходить в школу, чтением нелегальщины, друзьми-мальчиками в Москве, я бы при случае так и сделала.

Но – никто меня не задевал, думаю, что на моём носу было очень твёрдо написано, что нету в том интереса – даже, пожалуй, меня любили. Во всяком случае, иметь в классе дающую списывать отличницу со склонностью к клоунаде, было скорее весело.

И даже не достался мне на выпускных экзаменах билет с вопросом «тема труда в советской литературе», ответ на который мы с подругой готовили по «Ивану Денисовичу».

И с четвёркой общественниц во главе с доминантной сукой я помирилась.

И на выпускной вечер пришла в зелёных штанах, красной кофте, с зелёным бутылочным стеклом на нитке.

Но увы, это было позже, позже...

А ведь есть у меня приятель, про которого статья в «Ленинских искрах» была – под названием «Избавьте нас от шифриных». Он на шведскую стенку залез и оттуда плевался. Небось, прощения не просил...