А у нас очень холодно. И солнечно.

Камелия терпит ледяные ночи, – резиновые, крепкие, как мячик, как кочан капусты, скрученные цветы.

И банановые листья с шорохом отодвигаются, когда я по утрам их задеваю, пробегая мимо.

Бабушка из тёплого подъезда, придерживая дверь, морщась от холода в тонком свитере, зазывала внука домой: «Иди же, на тебя Дед Мороз смотрит!»

В горах, говорят, снега навалило.

Как-то в Анси падал вечерний декабрьский снег. Испуганные машины торжественно ползли, как ползут они в новогоднюю ночь, когда благостные пьяные тихо и грустно разъезжаются по домам.

На следующее утро в гараже была огромная очередь – шины меняли на зимние шипастые.

Мы уехали через Монбланский туннель в Италию, в Курмайор. Из окна гостиницы видна была площадь, склоны гор с ёлками. Фонари.

Снег начал падать ночью, и утром всё падал и падал, и барахтались машинки в белом и пушистом почти нетронутом.

Мы гуляли по этой снежной целине – от кафе до кафе.

А вечером купили цепи и поехали ужинать в Аосту.

Грохотал наш неповоротливый танк, пробираясь вниз по засыпанной ледяной дороге. И вдруг в один момент под колёсами оказался асфальт. Остановились, сняли цепи и дальше поехали. В Аосте дул колючий ветер, качались гирлянды и звёзды. И никакого снега.

Новый 87-ой год мы встретили в поезде – из Таормины в Рим. Вечером в пустой Таормине мы глядели в окно на разряженное апельсиновое дерево – апельсины и фонарики среди зелёных листьев.

Лучшее, что я знаю в заснеженных горах – это церковные шпили на закате, и загораются окна в деревнях. Смотреть сверху – на огни в долине.

У нас тогда не было собаки, но когда я вспоминаю, то чувствую ложащийся в руку мокрый чёрный нос.

Около нашего дома на Детской улице был овощной магазин, а перед ним осенью непросыхающая лужа. Там очень грязный салат продавали, кислую капусту из бочки, трухлявые огромные огурцы и редьку. В зимней тьме. Помнить и любить можно всё. Как известно – и козла. Впрочем, чем же козёл плох – наглый хитрый зверюга.

Однажды мама кормила козла хлебом и чесала между рогами, а когда хлеб кончился, козёл её боднул.

Жила бы с нашей стороны Средиземного моря, смотрела б на пену в зимние бури, не люблю я белого, которое с неба сыплется – но помню.

Пустыню не люблю совсем. А всё потому, что не помню...