Аксёнов. "Таинственная страсть"
Не помню, какая ещё книга вызвала у меня столь противоречивые чувства.
Сначала возникло дикое раздражение и неприязнь – кокетливые вульгарные псевдонимы – Окуджава – Кукуш Октава, Высоцкий – Влад Вертикалов, Ахмадулина – Нэлла Аххо... Не менее безвкусные, чем псевдонимы, фразы. Неточные слова и кривлянье, перемешанные с подражанием какому-то усреднённому западному писателю середины двадцатого века, отчасти, может быть, Генри Миллеру – только Генри Миллер даёт острейшее ощущение присутствия и совершенно лишён наигрыша, а Аксёнов словечка в простоте не скажет. Он, к тому же, рассказывая о шестидесятых, использует современную терминологию, и мне режет ухо слово «мажоры» – возникает неловкое ощущение, что ему очень хочется, задрав штаны, угнаться. Ну ладно ещё «трахаться», которого не было в общеупотребительном языке шестидесятых-семидесятых, его заменить и в самом деле нечем. «Любовь, как акт, лишена глагола» – так оно и было.
Вместо «любовь» Аксёнов пишет «л-вь». Чтоб читатель его не упрекнул в пошлости, – ему, читателю, предоставляют иронию – на блюдечке с голубой каёмочкой – пошлейшую. Как религиозные евреи пишут Б-га.
Очень много самолюбования, причём, похоже, что автор искренне не понимает, что описанные им формы поведения вызывают лёгкую брезгливость – в книжке очень чётко прослеживается сращение правящего класса с московскими околодиссидентскими кругами, что всегда шокировало ленинградцев. Полуопальные вроде бы писатели ездят за границу и катаются в личных автомобилях. Получают квартиры и дачи, страдают от партийных разносов и очень боятся потерять привилегии. А дамы выходят замуж за партийных функционеров, чтоб, например, не подвергаться неприятностям из-за еврейства.
И удивительное отсутствие достаточно примитивного этического чувства, – ну такого, по которому блядство – выход замуж по расчёту за возможность кататься за границу и жить безбедно – это не комильфо, как не комильфо – писать патриотические стихи, чтоб продолжать пользоваться благами и жить не на общих основаниях.
Это с одной стороны.
А с другой – эту книжку я, плюясь, читала с удовольствием. И мало того, описанный в ней способ взаимоотношений с властью, который должен вызывать брезгливость, на эмоциональном уровне её не вызывал – наверно, в этом талантливость Аксёнова – в том, что читая пошло написанную книгу с описанием пошлой жизни, не раздражаешься и не осуждаешь.
Я готова даже поверить в то, что наивный Роберт Рождественский, который всю жизнь писал советскую чушь и тексты популярных песен, – хороший был человек. Да и все они – малоумные, позёры, хвастуны – вызывают симпатию.
Все их игры с властями – у кого-то искренние, у кого-то чисто конъюнктурные, все эти ленины, которых надо убрать с денег, не вызывают желания обличать – вроде как невозможно относиться к этим людям, как к взрослым. А дети – они обычно вне морали.
И наверно, умение так повернуть читательскую эмоцию – во всяком случае, мою – это как раз достоинство этой книги. Ещё раз повторяю – не вполне внятное, потому что написана она всё-таки невероятно пошло.
Но каким-то окольным путём через пошлость и кокетство проникает не то чтоб нежность, но по крайней мере сочувствие – к ним, к себе – и ужас от проходящего времени, тикающих часов – Аксёнова нет, Рождественского нет, Вознесенского нет. Остались из героев этой книги Евтушенко, да Ахмадулина, да Гладилин, который в эпизодах появляется. Эти люди старше меня всего на одно поколение. И я им невероятно благодарна. В конце концов, столько всякого разного мы получили от них – хоть сексуальную революцию, хоть потребность в свободе, хоть отвращение к власти, хоть перепечатанного на машинке и прочитанного в 17 лет Мандельштама. И в некотором смысле мы учились на их глупостях, на их отсутствии вкуса.

Конечно, Аксёнов не понимает масштаба Бродского. Конечно, он остаётся в волшебном кругу представлений сорокалетней давности.
Это грустно и смешно, и раздражает, и трогает.

Про часть историй, рассказанных в этой книжке, очень хочется понять, правдивы ли они, но вряд ли когда-нибудь узнается – например, действительно ли Бродский, который за всю жизнь не сказал о Евтушенко ни одного доброго слова, с ним общался в каждый приезд Евтушенко в Америку? Правда ли, что Евтушенко пытался хлопотать о том, чтоб родителей Бродского пустили в Америку в гости?
Впрочем, любопытство это пустое и сродни сплетням…

И в сухом остатке от этого романа – наверно, всё-таки томящая жалость о прошедшей жизни...