Не знаю уж с чего, но в пятницу вечером Бегемот – хочется сказать – нашёл на полке пыльный ютюб, где Окуджава поёт «последний троллейбус» – кадры из фильма 62-го года, как выяснилось.

Молодой, ещё не лысый, куда моложе меня сейчас, Окуджава едет в автобусе того вида, который я, вроде бы, и не застала, или не помню совсем, – с торчащим, как кабина грузовика носом,– и поёт под гитару, а по обеим сторонам от него экзотические девицы – одна индийская, другая ещё-какая-то. Периодически камера переходит с Окуджавы с девицами на некого мрачного человека средних лет в кепке, глядящего в окно. А за окном московская улица – сталинские серые дома, вывески магазинов – универмаг, гастроном.

Мы нашли в «википедии» описание этого дурацкого фильма – действие происходит во время московского фестиваля 57-го года, и тот вот мрачный человек средних лет, –уголовник-рецидивист, видимо, главный герой. Он заходит в автобус и видит гитариста с девицами разных национальностей, а потом знакомится (в автобусе?) с умирающим онкологом и тот ему говорит «спешите делать добро». И уголовник под впечатлением всех этих встреч перевоспитывается.

В общем, хоть описаниям не стоит придавать особого значения, легко себе представить, что за свинячий бред этот фильм, в котором Окуджава поёт про троллейбус.

Я же в очередной раз подумала про механизм ностальгии.

Вот я гляжу на эти серые дома с вывесками – пласт любви и памяти поднимается на поверхность.

Собственно, огромная часть искусства по сути ностальгична, – выведение в слова, в музыку - опыта, памяти. Как известно, и таракана без любви не изучишь – значит, и в памяти о прошлом – сначала любовь – почти к любому прошлому – кривому, убогому, к себе самому, входящему в эти серые магазины,в которых ничего нет.

По сути вопроса – лучший ответ – «галоши счастья» – удивительно, что Андресен, слащавый богобоязненный Андерсен – иногда поднимается до мудрости.

А в искусстве – без галош счастья – никуда – из помнить и ненавидеть – без источника любви, – рождается только чернуха.

Есть люди с ностальгией о войне – об этом у Солженицына в «Круге», по крайней мере, в первой версии, очень хорошо – про то, что для Щагова вершиной жизни стала война, а для Нержина (самого Солженицына) – тюрьма. И по тем же причинам он описывает неплохой день в жизни Ивана Денисовича – такой, который вспомнится со словами – всюду жизнь.

Вот и смотришь на серые улицы на экране, на вывески – и это значит – все живы и молоды, и водородный московский шарик улетает на потолок, и будущее такое огромное, что его даже и нет ещё, и настоящее усть-нарвской сиренью, которую только в вёдра и ставить, – она ломится из-за всех заборов, и блестящие зелёные крышки от кефира, и полосатые от простокваши.
....
Вчера в лесу мы возвращались к машине под хлещущим дождём, под дальним громом, и асфальт велосипедной дорожки пах – мокрой весной и чуть-чуть прибитой пылью будущего лета.