Специально задержался в Берлине еще на один промозглый день, чтобы сюда съездить. Сюда, в Ораниенбург, в концлагерь Заксенхаузен. В прошлый визит меня потрясла история десяти тысяч советских военнопленных, хладнокровно убитых по одиночке выстрелом в затылок в специально оборудованной для этого комнате. Солдаты были взяты в плен летом 1941 года, их специально привезли в Берлин, чтобы провести маршем по городу - напоказ местной публике, дабы удовлетворить ее видом унтерменшей. Показать каких именно нелюдей уничтожает вермахт на востоке.



В архивах остались фото этих солдат Красной армии. Тринадцать тысяч их шло пешком из Белоруссии, целая полнокровная дивизия, дошло десять тысяч, оборванных и голодных. Их уничтожили за пару недель, всех до одного. В Заксенхаузене множество фотографий, развешанных по стенам бывших бараков. Здесь и уничтоженные евреи, и чудом выжившие беглецы, холеные участники заговора на фюрера и немецкие коммунисты. Здесь есть навевающие ужас рисунки "мусульман" - доходяг. Но ничто из этого не сравнится по документальной силе с фотографиями советских военнопленных, которых ждет скорая смерть. В первый визит в лагерь-музей я уходил от этих фото и снова к ним возвращался. Вот на фото почти старик, чей-то отец. В вот - молодой совсем парень, мой вылитый приятель, когда-то увлекавшийся реконструкцией, по кличке "фашист" - чей-то сын, его в России ждет мать. И, может быть, девушка.



Лицо человека переполнено знаками, оно читается как книга, лица людей научились приобретать значения масок, изображающих эмоции и страсти - или их подчеркнутое отсутствие. Лица советских военнопленных нечитаемы. Это не лица героев - ледяных истуканов, наподобие легенды-лица Карбышева, это не лица-трагедии сожженных евреев, не лица-страдания заключенных. Эти лица - свидетельства смерти - все, что от них осталось - разрывают поток значений, недекодируются и нерасшифровываются. Если есть визуальная репрезентация того бреда, что нес описанный в мемуарах Примо Леви мальчик, рожденный в лагере, чтобы умереть - то это, вероятно, он.



(Музей чем дальше, тем больше превращается в мемориал советского шталага. Даже несмотря на то, что наши отказываются выдавать документы немцам, а у тех практически нет списков тех, кто сидел в советском лагере. Этот мемориал-фантом выглядит еще более впечатляюще, нежели остатки нацистского концлагеря, поскольку от него осталось несколько больше мемориальных свидетельств. Сами же восточные немцы постарались в свое время уничтожить как можно больше того, что осталось от нацистского лагеря. Все, что мы видим сегодня в Заксенхаузене - продукт реконструкции. Опять же - кроме бараков советского лагеря.)



Говорят, что у Елены Петровской вышла книга о визуализации насилия в искусстве, где она работает в том числе с материалом мокьюментари - постановочным фото убитых в Афганистане советских солдат, которые после гибели сидят и о чем-то беседуют. Этакий вариант фильма "Парад планет". Думаю, что семиотика - или невозможная семиотика - выражений лиц настоящих мертвых, но еще живых советских пленных, могла бы стать хорошим ответом на анализ Петровской.



Несколько лет назад группа местных активистов при содействии музея открыла на месте барака, где были расстреляны советские военнопленные, небольшой мемориал. В день его открытия траурную музыку играл квартет. Была издана цветная брошюра об этом событии - в ней советские военнопленные почему-то подразделяются на белорусов, украинцев, русских... В Заксенхаузене интернационализмом пахнет только смерть.

У братских могил и памятников Заксенхаузена всегда лежат цветы. Евреи оставляют камни. Поляки привозят венки. Голландцы повязывают ленточки, а с недавних пор лагерь стал местом настоящего паломничества свидомитов - в этом лагере сидел Степан Бандера. В прошлом году с большой помпой прошла выставка о заключенных в Заксенхаузене геях, и лагерь наполнился радужными ленточками. У мемориала советских солдат не было ничего. И мне было нечего оставить им здесь, чтобы они смотрели со своих фотографий и видели - о них помнят.



На желдорвокзале игрушечного Ораниенбурга купил гвоздик и принес их сюда, на то место, где они были расстреляны.