СТРОФА-МНОГОТОМНИК

Меня всегда удивляло творчество Д. Авалиани. Я никак не мог
понять, в чем же смысл этих простодушных, воздушных, пшеничных
преображений одних слов в другие. В чем смысл их с «теоретической», что ли,
точки зрения. Наверное, в том, что одно и то же изображение, одни и те же
знаки могут выражать два совершенно разных смысла, или что означающие,
сохраняя свою исходную статику, под иным углом зрения могут поменяться, стать
иными и, соответственно, заявить об их эквивалентности с совсем другими
означаемыми. Проще говоря, в том, что одно и то же написание, одно и то же
стихотворение может восприниматься по-разному.

Но разве это не происходит с любым стихотворением?

Разве Гийом Аполлинер, которого мне подарил в университетском дворике поэт
Сережа Бобков, не менялся всю жизнь, не изменяя написания? Разве не начался
он с дрожания весеннего света на прижатой пальцем, чтобы не трепал ветер,
страницы. С того, как лег на шрифт этот самый весенний свет, от того, что я
был влюблен  девушку по имени Лена, а мама моя работала в Академии Художеств
и дарила мне редкие книги стихов. От того, что весна в том году открыла
совершенно небывалое сходство белой сирени и пены на мордах коней. Со всего
этого объективного коррелята по Т.С. Элиоту? И разве потом, когда я
возвращался к написанному про мост Мирабо или к "Посланиям
к Лу", я не по-другому читал эти строки, пытаясь восстановить их смысл,
обретенный в ту весну с сиренью, но не обретая его, а лишь бессознательно
ностальгируя, потому что сидел в подвале и колол смальту, и жизнь была совсем
не ткакой, как предполагалось несколько лет назад. И потом, когда читал его в
Загорске.  И когда услышал чтение самого автора с фонографа в Интернете, и оно
было ошеломляющим. И потом, и потом…понимая, что перевод Кудинова плох,
что Аполлинер, возможно совсем не то, что я прочитал и понял тогда, той
весной с белыми сиренями и позже, и все же это был – мой Аполлинер.

О.М. писал, что значение слова веет над словом, как душа
над телом. Про моего Аполлиннера, как и про любое любимое стихотворение, к
которому возвращаешься всю жизнь, можно сказать, что оно своим телом парит
над некой невидимой субстанцией, белым пятном, душой, дверью, откуда оно
вышло, постоянно меняясь, обновляя смыслы, становясь все более многозначным.
Постепенно оно начинает напоминать дорогой швейцарский перочинный ножик,
разошедшийся в ширину от немыслимого количества всех этих блестящих и
таинственных лезвий, пинцетов, пилочек, ножниц. То есть, любое стихотворение,
обнаруживает потенциал, кажется, заложенный в саму его природу, все время
приращивать смыслы, расходиться в ширину, и, в конце концов, дает понять, что
способно вместить в себя – бесконечное количество смыслов. Что один и тот же
набор знаков, оказывается, может быть свернутой лентой диафильма, при
прокрутке которой через проектор на простыне моего детства возникали чудесные
картинки одной истории, но с самыми разными цветами и участниками. 

Что же тут происходит с нами? Со стихотворением, со мной, с
миром? Какое прочтение истинное? Ведь получается так, что это не
одно стихотворение, и даже не цикл – это целая книга разных стихотворений,
целый том. Или, как спрашивает Смерть Пера-Гюнта – когда ты, Гюнт, в жизни
был сам собой, истинным настоящим – вспомни, и я уйду. А если не
вспомнишь, пеняй на себя…

И еще вопрос – до какой величины может разрастись том,
состоящий  из одного стихотворения с разными  приращенными смыслами его на каждой следующей странице? И нужно ли тебе
в жизни ВТОРОЕ стихотворение, или одного – вполне достаточно, потому что в
нем уже скрыта вся возможная поэзия мира, все бесконечное количество
вариантов стихотворения вообще, вся информация, содержащаяся в мировой
поэзии? Огромная, бесконечная библиотека, все время разрастающаяся.

Любимый мной мастер дзен Тик Нат Хан пишет, что любая
вещь состоит и всего остального, что этой вещью не является. Например, стул
состоит из дерева, из дождя, под которым это дерево выросло, из земли, из
усилий мастера собравшего этот стул, из любви его родителей, произведших
мастера на свет и т.д, и т.п. Стул состоит, таким образом, из всего
мира.

Так не состоит ли единственное стихотворение – из всей
поэзии мира, из всей моей жизни, из жизни всех людей на свете? Но чем
оно, в таком случае, отличается от стула? А мы ведь знаем - каким-то
непостижимым образом мы знаем чем – поэзией. А это что еще за
вещество?

Возможно, это и есть телеграмма от Бога  о том, кто мы есть такие НА САМОМ ДЕЛЕ,
сцепляющая ускользающие формы мира с неизреченным и форме не подлежащим началом.
Приводящая весь набор швейцарских перочинных диковин – к счастливому факту
существования. К счастью от всего – и от жизни и от смерти, и от измены и от
верности. Кто еще способен на это,кроме вещества поэзии? В основе поэзии лежит
гимн. Вы его найдете и в реквиеме и в элегии, в любом истинном стихотворении
мира.

Стихотворение это форма, схожая с живым зеркалом, в которой
ты можешь разглядеть самого себя в период жизни и до рождения тоже.
Вопрос в том – насколько она, эта форма  подстраивается под тебя
и насколько сопротивляется. Вот тут-то и расположен основной секрет
внутренней формы стихотворения.