|
|
Пишет nilogov (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} nilogov)@ 2007-11-01 11:32:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
ОСТОРОЖНО, ФЕНОМЕНОЛОГИЯ!
СЕГОДНЯ В "НГ-EX LIBRIS'E" ВЫШЛА МОЯ 8-Я ПОЛОСА ПО ФИЛОСОФИИ, ПОСВЯЩЁННАЯ СТРОГОЙ НАУКЕ - ФЕНОМЕНОЛОГИИ:) НА ПОЛОСЕ: МОЙ ТЕКСТ "ИСПОДЛОБЬЯ", РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ ПЕТРА САФРОНОВА "ОНТОЛОГИЯ ФЕНОМЕНА" И РЕЦЕНЗИЯ МИХАИЛА БОЙКО НА КНИГУ СЕРГЕЯ КОМАРОВА "МЕТАФИЗИКА И ФЕНОМЕНОЛОГИЯ СУБЪЕКТИВНОСТИ":
Алексей Нилогов
Исподлобья
Осторожно, феноменология!
Феноменология представляет собой самый отчаянный жест возвращения к объективной реальности и её смыслам. Несмотря на то, что основатель строгой науки феноменологии – Эдмунд Гуссерль – может быть назван последним динозавром классической философии, интерес к ней по-прежнему преобладает над чувством меры.
Гуссерль полагал, что рациональное знание – это наука. Однако на пути его достижения перед ним встал субъективный мир человека, в котором зёрна срослись с плевелами. Чтобы очистить сознание, немецкому философу понадобилось изобрести несколько эшелонов редукций, позволяющих словам и вещам сливаться в очевидностях. Настаивая на праопыте, который бы длился усилиями трансцендентального «я», Гуссерль отказался от языка в пользу чистых смыслов. За этим последовало забвение не столько бытия, сколько языка бытия – метафизической предпосылки естественной бессмысленности. Трансцендентальный идеализм Гуссерля заложил традицию умерщвления человека, растянувшуюся на весь XX век и увенчавшуюся некрологом Фуко в виде антропологического круга.
По словам философа Фёдора Гиренка, феноменология повинна в том, что современный человек превратился в разумную, но немыслящую субстанцию, которая больше не в состоянии воздействовать на себя, то есть удостоверяя собственное сознание. Критика объектно-субъектных отношений в философии окончательно похоронила претензии феноменологии на трансцендентальную объективность, носителем которой, как правило, выступало всё человечество. Отныне приоритет отдан философской антропологии, центральным поиском которой стала человеческая самость.
Почти полвека ушло на то, чтобы провести различие между разумным и мыслящим в человеке. Отказавшись от надзирательной рефлексии «я», философия приостановила действие трансцендентальной иллюзии, суть которой, по мнению Гиренка, «состоит в том, что она возможное наделяет преимуществами по отношению к наличному».
Человек – это невозможное, а не набор устаревших антропоцентризмов. Задача новой философии – в актуализации нереального, симулятивного, фантастического, утопического. Нам нужна самость без «я» – такой мыслящий хаос, который остановит воспроизводство всеобщей разумности без мыслящего начала.
Как отмечает Гиренок, «распад «я» лишает феноменологию причины её существования. Феноменология имеет смысл при сопоставлении возможного и наличного в порядке реальности. Если актуальное выходит за пределы реальности, то опыт выходит за пределы вербального. Современная философия отказывается понимать опыт как всегда вербальный опыт, а сознание как непременно языковое сознание».
С другой стороны, только язык обладает уникальной способностью к означиванию бессмысленного мира сущего, выступающего посредником между бытием и его языком. Если самость обладает свойством самоактуализации (существование вне и помимо индивидуальных усилий человека стать человеком), то язык – свойством автореферентности, благодаря которой удаётся воязыковить невозможный ранее опыт.
Феноменология заключает язык в скобки, применяя к нему соответствующую редукцию, однако сама оказывается в методологическом парадоксе описания собственных экспериментов посредством автореференций языка. Феноменологии недостаёт лингвистической спонтанности, которая бы накладывалась на непосредственное усмотрение истины, написанное на языке бытия. Такая нищета феноменологии очень дорого обошлась классической философии, в результате чего появилась анархическая, или постмодернистская, философия, предупредившая человечество от интернационализма объективного знания.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Алексей Нилогов
Анархический солипсизм
От онтологии до гуманитарной лженауки
Пётр Сафронов. Онтология феномена: Научное издание. – М.: ИЦ Азбуковник, 2007. – 120 с.
Рецензируемая книга – о феноменологическом тупике философии, в котором последняя пребывает с начала XX века, когда основатель феноменологии – Эдмунд Гуссерль – задал такие гносеологические координаты, что отпала потребность в самой онтологии. Мартин Хайдеггер попытался компенсировать накал забвения бытия, но увяз в естественном языке, из которого до сих пор не могут выбраться некоторые аналитические философы. Вслед за ним Жак Деррида вовсе отменил онтологию, сведя её к репрессивному хламу центризмов. Ему на смену явился Пётр Сафронов, который решился реабилитировать и онтологию, и феноменологию.
Как следует из аннотации, «в книге проводится концептуальный анализ зарождения, становления и кризиса трансцендентальной онтологии феномена и намечаются пути дальнейшего развития философской онтологии феномена на основе синтеза феноменологии познания и динамической онтологии». Формально же книга Пётра Сафронова – это автореферат его кандидатской диссертации, защищённой на кафедре онтологии и теории познания философского факультета МГУ в 2007 году. По словам философа Фёдора Гиренка, выступившего официальным рецензентом, Сафронову нужно ещё многому учиться, чтобы самостоятельно разобраться в нищете феноменологической методологии. Впрочем, кое в чём автор всё-таки поднаторел. Например, за одну попытку посттрансцендентального синтеза его можно было бы смело командировать в Германию вместе с «феноменологиней» Нелли Мотрошиловой, поехавшей честно отрабатывать свой грант в виде книги о раннем Гуссерле.
Как известно, феноменология претендует на максимальное очищение человеческого сознания от несобственных смыслов и содержаний. Мода на феноменологическую редукцию существовала в субъектоцентрированную эпоху, со смертью которой заниматься феноменологией стало неприлично. Тем не менее феноменология как методология стала излюбленным средством рефлексирующего самоописания в многочисленных нефилософских исследованиях, дискредитировав философию до гуманитарной лженауки. Видимо, именно поэтому автор считает, что материалы книги могут послужить выработке новой перспективы понимания субъективности.
Сафронов считает, что «онтология в целом и онтология феномена в частности в определённом смысле подменяется гипостазированием продуктов самосознания», а потому всю феноменологию корректней свести к таким рабочим метафорам, как «анархический солипсизм», «анархо-феноменологический эмпиризм», «феноменологический флуктуационизм» или «феноменологический имажинизм». Прискорбно то, что Сафронов искренне надеется на устаревшую методологию трансгрессии, с помощью которой решается преодолеть универсализм любой трансцендентальной философии, чьи призраки по-прежнему бродят в философии. Помимо сугубо феноменологических различений, Сафронов отстаивает позицию чистой философской онтологии, которая представляет собой выведение основной философской дисциплины из-под релятивизма региональных онтологий, расплодившихся после деконструктивистской критики логоцентризма.
Для того чтобы оправдать человека как «вещь саму по себе», Сафронов ссылается на присущее нам чувство неудовлетворенности условиями собственного существования, служащее веским доказательством «подвижной природы опыта, феноменальные содержания которого никогда не остаются вечно заключёнными в стенах предметов». Постулируя посттрансцендентальную онтологию феномена, автор стремится занять удобную «золотую середину» между порядком и хаосом, настаивая на «неизбывности колебания между ними». Очевидный синергетический изъян такой позиции заводит в избыточную субъектность, когда в отличие от классического философского вопрошания невозможно задать вопрос к уже готовому ответу, а человеческая спонтанность оказывается пленницей аутентичных определений.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Михаил Бойко
Рождение субъекта из складок Бытия
О чём не позаботился «мерцающий акушёр»?
Сергей Комаров. Метафизика и феноменология субъективности: Исторические пролегомены к фундаментальной онтологии сознания. – СПб.: Алетейя, 2007. – 736 с. (Тела мысли.)
Своё исследование Комаров начинает с совершенно справедливого социологического наблюдения, что существующие социальные отношения и современные технологии требуют от человека многоролевого и многофункционального социального поведения. Формирование этих практик приводит к возникновению фрагментарного сознания индивида, состоящего из множества рациональных внутри себя, но не связанных друг с другом «картин мира». С одной стороны, современные условия жизни и деятельности ведут к размаху субъективизма, с другой стороны, сознание всё больше приобретает нецелостный, фасеточный, мозаичный, файловый характер.
Это так, и если бы автор поставил своей целью проследить, как отражается в философии протекающая вне всякой связи с ней эволюция субъективности (определяемая внефилософскими факторами и, как признаёт автор в предисловии, изменяющимися в результате научно-технического процесса социальными отношениями), появление такой книги можно было бы только поприветствовать.
Непосвящённых легко сбить с толку...
Альберто Джакометти. Женщина с перерезанным горлом. 1932. Музей современного искусства, Нью-Йорк
К сожалению, в своём анализе концепций субъективности, присущих Декарту, Спинозе, Лейбницу, Локку, Канту, Гуссерлю, Хайдеггеру и Делёзу, автор всё более склоняется к интерпретации эволюции субъективности как процесса, детерминированного внутрифилософскими факторами, а именно логикой развития мысли предшественника. Это, конечно, неверно, хотя бы уже потому, что условен сам выбор магистральной линии европейской философии. Не случайно отсутствие в анализируемом Комаровым ряду Фихте, Гегеля, Шеллинга, Шопенгауэра, Ницше, Сартра, Фуко, Деррида и т. д. Разветвлённость европейской философии позволяет выдать за результат эволюции европейского мышления едва ли не любой предвзятый тезис.
Ближе к концу книги становится ясна истинная цель её написания – служить введением в авторскую концепцию «мерцающего субъекта», согласно которой мышление – это балансирование на границе двух разбегающихся миров или регистров существования, процесс поочерёдного отождествления то с вещами мира, то с понятиями.
Концепция не дурна – страдает её изложение. Есть беда, присущая всем философам, испытавшим, но не преодолевшим влияние французских интеллектуалов: им свойственно путать процесс словотворчества и познания.
Не вызывает сомнения, что те или иные высказывания могут рождать чувство приближения к некой истине. Но сравним утверждения: «На тело, погружённое в жидкость, действует выталкивающая сила» и «Мысль – это складка Бытия» (Делёз). Второе утверждение – это просто метафора, механическое сцепление слов, рождающие чувство неожиданной находки и прозрения в суть вещей, – но именно чувство, а не само прозрение. Жонглирование подобными образами, которому автор, подобно Делёзу, самозабвенно предаётся в конце книги, ведёт не к росту ясности, а к размножению туманных метафор. Фраза «вещи лучатся смыслом» отнюдь не решает проблемы ночного освещения, а выражение «лицо есть особый чистый смысл другого» ничуть не способствует взаимопониманию.
Никто не ставит под сомнение правомочность метафорического постижения мира, просто бросается в глаза контраст между строгостью первой части исследования и калейдоскопичностью второй. Это всё равно, как если бы я закончил эту рецензию словами: «Книга Комарова эманирует питательную росу понимания и под скворчанье терминов ведёт нас к катарсису и озарению».
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
СЕГОДНЯ В "НГ-EX LIBRIS'E" ВЫШЛА МОЯ 8-Я ПОЛОСА ПО ФИЛОСОФИИ, ПОСВЯЩЁННАЯ СТРОГОЙ НАУКЕ - ФЕНОМЕНОЛОГИИ:) НА ПОЛОСЕ: МОЙ ТЕКСТ "ИСПОДЛОБЬЯ", РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ ПЕТРА САФРОНОВА "ОНТОЛОГИЯ ФЕНОМЕНА" И РЕЦЕНЗИЯ МИХАИЛА БОЙКО НА КНИГУ СЕРГЕЯ КОМАРОВА "МЕТАФИЗИКА И ФЕНОМЕНОЛОГИЯ СУБЪЕКТИВНОСТИ":
Алексей Нилогов
Исподлобья
Осторожно, феноменология!
Феноменология представляет собой самый отчаянный жест возвращения к объективной реальности и её смыслам. Несмотря на то, что основатель строгой науки феноменологии – Эдмунд Гуссерль – может быть назван последним динозавром классической философии, интерес к ней по-прежнему преобладает над чувством меры.
Гуссерль полагал, что рациональное знание – это наука. Однако на пути его достижения перед ним встал субъективный мир человека, в котором зёрна срослись с плевелами. Чтобы очистить сознание, немецкому философу понадобилось изобрести несколько эшелонов редукций, позволяющих словам и вещам сливаться в очевидностях. Настаивая на праопыте, который бы длился усилиями трансцендентального «я», Гуссерль отказался от языка в пользу чистых смыслов. За этим последовало забвение не столько бытия, сколько языка бытия – метафизической предпосылки естественной бессмысленности. Трансцендентальный идеализм Гуссерля заложил традицию умерщвления человека, растянувшуюся на весь XX век и увенчавшуюся некрологом Фуко в виде антропологического круга.
По словам философа Фёдора Гиренка, феноменология повинна в том, что современный человек превратился в разумную, но немыслящую субстанцию, которая больше не в состоянии воздействовать на себя, то есть удостоверяя собственное сознание. Критика объектно-субъектных отношений в философии окончательно похоронила претензии феноменологии на трансцендентальную объективность, носителем которой, как правило, выступало всё человечество. Отныне приоритет отдан философской антропологии, центральным поиском которой стала человеческая самость.
Почти полвека ушло на то, чтобы провести различие между разумным и мыслящим в человеке. Отказавшись от надзирательной рефлексии «я», философия приостановила действие трансцендентальной иллюзии, суть которой, по мнению Гиренка, «состоит в том, что она возможное наделяет преимуществами по отношению к наличному».
Человек – это невозможное, а не набор устаревших антропоцентризмов. Задача новой философии – в актуализации нереального, симулятивного, фантастического, утопического. Нам нужна самость без «я» – такой мыслящий хаос, который остановит воспроизводство всеобщей разумности без мыслящего начала.
Как отмечает Гиренок, «распад «я» лишает феноменологию причины её существования. Феноменология имеет смысл при сопоставлении возможного и наличного в порядке реальности. Если актуальное выходит за пределы реальности, то опыт выходит за пределы вербального. Современная философия отказывается понимать опыт как всегда вербальный опыт, а сознание как непременно языковое сознание».
С другой стороны, только язык обладает уникальной способностью к означиванию бессмысленного мира сущего, выступающего посредником между бытием и его языком. Если самость обладает свойством самоактуализации (существование вне и помимо индивидуальных усилий человека стать человеком), то язык – свойством автореферентности, благодаря которой удаётся воязыковить невозможный ранее опыт.
Феноменология заключает язык в скобки, применяя к нему соответствующую редукцию, однако сама оказывается в методологическом парадоксе описания собственных экспериментов посредством автореференций языка. Феноменологии недостаёт лингвистической спонтанности, которая бы накладывалась на непосредственное усмотрение истины, написанное на языке бытия. Такая нищета феноменологии очень дорого обошлась классической философии, в результате чего появилась анархическая, или постмодернистская, философия, предупредившая человечество от интернационализма объективного знания.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Алексей Нилогов
Анархический солипсизм
От онтологии до гуманитарной лженауки
Пётр Сафронов. Онтология феномена: Научное издание. – М.: ИЦ Азбуковник, 2007. – 120 с.
Рецензируемая книга – о феноменологическом тупике философии, в котором последняя пребывает с начала XX века, когда основатель феноменологии – Эдмунд Гуссерль – задал такие гносеологические координаты, что отпала потребность в самой онтологии. Мартин Хайдеггер попытался компенсировать накал забвения бытия, но увяз в естественном языке, из которого до сих пор не могут выбраться некоторые аналитические философы. Вслед за ним Жак Деррида вовсе отменил онтологию, сведя её к репрессивному хламу центризмов. Ему на смену явился Пётр Сафронов, который решился реабилитировать и онтологию, и феноменологию.
Как следует из аннотации, «в книге проводится концептуальный анализ зарождения, становления и кризиса трансцендентальной онтологии феномена и намечаются пути дальнейшего развития философской онтологии феномена на основе синтеза феноменологии познания и динамической онтологии». Формально же книга Пётра Сафронова – это автореферат его кандидатской диссертации, защищённой на кафедре онтологии и теории познания философского факультета МГУ в 2007 году. По словам философа Фёдора Гиренка, выступившего официальным рецензентом, Сафронову нужно ещё многому учиться, чтобы самостоятельно разобраться в нищете феноменологической методологии. Впрочем, кое в чём автор всё-таки поднаторел. Например, за одну попытку посттрансцендентального синтеза его можно было бы смело командировать в Германию вместе с «феноменологиней» Нелли Мотрошиловой, поехавшей честно отрабатывать свой грант в виде книги о раннем Гуссерле.
Как известно, феноменология претендует на максимальное очищение человеческого сознания от несобственных смыслов и содержаний. Мода на феноменологическую редукцию существовала в субъектоцентрированную эпоху, со смертью которой заниматься феноменологией стало неприлично. Тем не менее феноменология как методология стала излюбленным средством рефлексирующего самоописания в многочисленных нефилософских исследованиях, дискредитировав философию до гуманитарной лженауки. Видимо, именно поэтому автор считает, что материалы книги могут послужить выработке новой перспективы понимания субъективности.
Сафронов считает, что «онтология в целом и онтология феномена в частности в определённом смысле подменяется гипостазированием продуктов самосознания», а потому всю феноменологию корректней свести к таким рабочим метафорам, как «анархический солипсизм», «анархо-феноменологический эмпиризм», «феноменологический флуктуационизм» или «феноменологический имажинизм». Прискорбно то, что Сафронов искренне надеется на устаревшую методологию трансгрессии, с помощью которой решается преодолеть универсализм любой трансцендентальной философии, чьи призраки по-прежнему бродят в философии. Помимо сугубо феноменологических различений, Сафронов отстаивает позицию чистой философской онтологии, которая представляет собой выведение основной философской дисциплины из-под релятивизма региональных онтологий, расплодившихся после деконструктивистской критики логоцентризма.
Для того чтобы оправдать человека как «вещь саму по себе», Сафронов ссылается на присущее нам чувство неудовлетворенности условиями собственного существования, служащее веским доказательством «подвижной природы опыта, феноменальные содержания которого никогда не остаются вечно заключёнными в стенах предметов». Постулируя посттрансцендентальную онтологию феномена, автор стремится занять удобную «золотую середину» между порядком и хаосом, настаивая на «неизбывности колебания между ними». Очевидный синергетический изъян такой позиции заводит в избыточную субъектность, когда в отличие от классического философского вопрошания невозможно задать вопрос к уже готовому ответу, а человеческая спонтанность оказывается пленницей аутентичных определений.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Михаил Бойко
Рождение субъекта из складок Бытия
О чём не позаботился «мерцающий акушёр»?
Сергей Комаров. Метафизика и феноменология субъективности: Исторические пролегомены к фундаментальной онтологии сознания. – СПб.: Алетейя, 2007. – 736 с. (Тела мысли.)
Своё исследование Комаров начинает с совершенно справедливого социологического наблюдения, что существующие социальные отношения и современные технологии требуют от человека многоролевого и многофункционального социального поведения. Формирование этих практик приводит к возникновению фрагментарного сознания индивида, состоящего из множества рациональных внутри себя, но не связанных друг с другом «картин мира». С одной стороны, современные условия жизни и деятельности ведут к размаху субъективизма, с другой стороны, сознание всё больше приобретает нецелостный, фасеточный, мозаичный, файловый характер.
Это так, и если бы автор поставил своей целью проследить, как отражается в философии протекающая вне всякой связи с ней эволюция субъективности (определяемая внефилософскими факторами и, как признаёт автор в предисловии, изменяющимися в результате научно-технического процесса социальными отношениями), появление такой книги можно было бы только поприветствовать.
Непосвящённых легко сбить с толку...
Альберто Джакометти. Женщина с перерезанным горлом. 1932. Музей современного искусства, Нью-Йорк
К сожалению, в своём анализе концепций субъективности, присущих Декарту, Спинозе, Лейбницу, Локку, Канту, Гуссерлю, Хайдеггеру и Делёзу, автор всё более склоняется к интерпретации эволюции субъективности как процесса, детерминированного внутрифилософскими факторами, а именно логикой развития мысли предшественника. Это, конечно, неверно, хотя бы уже потому, что условен сам выбор магистральной линии европейской философии. Не случайно отсутствие в анализируемом Комаровым ряду Фихте, Гегеля, Шеллинга, Шопенгауэра, Ницше, Сартра, Фуко, Деррида и т. д. Разветвлённость европейской философии позволяет выдать за результат эволюции европейского мышления едва ли не любой предвзятый тезис.
Ближе к концу книги становится ясна истинная цель её написания – служить введением в авторскую концепцию «мерцающего субъекта», согласно которой мышление – это балансирование на границе двух разбегающихся миров или регистров существования, процесс поочерёдного отождествления то с вещами мира, то с понятиями.
Концепция не дурна – страдает её изложение. Есть беда, присущая всем философам, испытавшим, но не преодолевшим влияние французских интеллектуалов: им свойственно путать процесс словотворчества и познания.
Не вызывает сомнения, что те или иные высказывания могут рождать чувство приближения к некой истине. Но сравним утверждения: «На тело, погружённое в жидкость, действует выталкивающая сила» и «Мысль – это складка Бытия» (Делёз). Второе утверждение – это просто метафора, механическое сцепление слов, рождающие чувство неожиданной находки и прозрения в суть вещей, – но именно чувство, а не само прозрение. Жонглирование подобными образами, которому автор, подобно Делёзу, самозабвенно предаётся в конце книги, ведёт не к росту ясности, а к размножению туманных метафор. Фраза «вещи лучатся смыслом» отнюдь не решает проблемы ночного освещения, а выражение «лицо есть особый чистый смысл другого» ничуть не способствует взаимопониманию.
Никто не ставит под сомнение правомочность метафорического постижения мира, просто бросается в глаза контраст между строгостью первой части исследования и калейдоскопичностью второй. Это всё равно, как если бы я закончил эту рецензию словами: «Книга Комарова эманирует питательную росу понимания и под скворчанье терминов ведёт нас к катарсису и озарению».
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
