|
|
Пишет nilogov (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} nilogov)@ 2007-11-15 09:31:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
БРИТВОЙ ОККАМА ПО ЩЕТИНЕ ЭПШТЕЙНА
СЕГОДНЯ В "НГ-EX LIBRIS'E" ВЫШЛА МОЯ 10-Я ПОЛОСА ПО ФИЛОСОФИИ, ПОСВЯЩЁННАЯ СРЕДНЕВЕКОВЬЮ. НА НЕЙ: МОЙ ТЕКСТ "ИСПОДЛОБЬЯ", РЕЦЕНЗИЯ МИХАИЛА БОЙКО НА КНИГУ ЗУБОВА "ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ НАУКИ" И СТАТЬЯ АНДРЕЯ АШКЕРОВА ПРО ЭКО:
Алексей Нилогов
Бритвой Оккама по щетине Эпштейна
Мы живём в эпоху расцвета новой схоластики. Если в XX веке, по словам Жиля Делёза, под неосхоластикой подразумевалась феноменология, то в наши дни – «языководческий проект» Михаила Эпштейна по введению в философию новых понятий, получивший метафорическое название «щетины Эпштейна».
Вопреки «бритве Оккама» Эпштейн настаивает на умножении сущностей, с помощью которых можно значительно расширить горизонты философствования. Однако зачастую это оборачивается умножением глупостей и мертворождённых слов. Эпштейн наплодил уже не одну тысячу «эпштейнизмов», рассчитывая на то, что его актуальную в Год русского языка идею подхватят на государственном уровне.
Вся аргументация Эпштейна сосредоточена вокруг низкой продуктивной способности толковых словарей русского языка. По его подсчётам, русский язык переживает делексиколизацию, то есть обеднение своего словарного запаса. Например, английский язык насчитывает более одного миллиона слов, а русский – только пару сотен тысяч. Эпштейну даже хватило смелости провести параллель между депопуляцией населения страны и делексиколизацией языка. Дадим слово самому Эпштейну: «Я родился в русской культуре и прилагаю усилия по расширению русской ноосферы, лингвосферы. Но в современной геополитической ситуации русский язык претерпевает стагнацию или даже отрицательную динамику. Ареал русского языка сжимается, скукоживается. Всё время возникает чаадаевский вопрос: «Чем мы обогатили человечество?» Какие русские слова в XX веке вошли в английский язык? «Водка, КГБ, ГУЛАГ, большевик...» Из хороших слов, пожалуй, только «спутник». А сколько английских слов (англицизмов) в русском языке? Тысячи! А ведь слова – это вести и мысли, которыми обмениваются народы».
Правда, как правило, за «эпштейнизмами» нет никаких мыслей. Контексты для новых слов придумываются искусственно. Эпштейн во что бы то ни стало пытается замусорить русский язык своими неологизмами, держа в запаске целую философскую науку – потенциологию. По мнению Михаила Наумовича, потенциология представляет собой третью важнейшую философскую дисциплину наряду с онтологией и гносеологией. Область её интересов – предикат мочь (а также – может быть, возможно), тогда как в центре онтологии – быть, а эпистемологии – знать.
«Щетина Эпштейна» – это компромисс между «бритвой Оккама» (запрет на умножение сущностей без необходимости) и «бородой Платона» (умножение сущностей небытия). Новый компромисс оставил далеко позади такие философемы, как «щетина Оккама» (умножение сущностей, запрещающих умножение сущностей) и «лысина Оккама» (невозможность запрета на умножение сущностей без необходимости), «щетина Платона» (запрет на умножение сущностей бытия) и «лысина Платона» (запрет на умножение сущностей небытия), «бритва Эпштейна» (табу на умножение сущностей, запрещающих умножение сущностей) и «борода Эпштейна» (лавинообразное умножение сущностей).
Борясь со схоластикой с помощью «бритвы Оккама», философия не раз перерезала себе горло. Вопрос «Ждёт ли нас новое Средневековье?» следует переадресовать от Николая Бердяева к Михаилу Эпштейну. Впрочем, ответ на него и так ощетинен.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Михаил Бойко
Аналогия и научный метод
Великий Леонардо как душеприказчик Средневековья
Василий Зубов. Из истории мировой науки: избранные труды 1921–1963. – СПб.: Алетейя, 2006. - 632 с. (Библиотека Ренессансной культуры.)
Книга представляет собой сборник неизданных сочинений разных лет и статей из зарубежных журналов философа-энциклопедиста, медиевиста и историка науки Василия Павловича Зубова (1900–1963).
Подобно своему учителю Павлу Флоренскому, Зубов всю жизнь исповедовал идеал цельного и целостного знания и считал, что «нет граней между наукой и метафизикой, наукой и поэзией, наукой и религией: человек един, и его духовное око едино». Однако его решение посвятить себя изучению Средневековья было во многом вынужденным. Подсказанная инстинктом самосохранения область исследований уберегла его в разгар репрессий, но не позволила в полной мере осуществиться как самобытному мыслителю. Оттого Зубов сегодня известен главным образом среди медиевистов как историк естествознания и автор комментариев и примечаний к собственным переводам средневековых мыслителей и архитекторов (Леона Батиста Альберти, Леонардо да Винчи, Жана Буридана, Николая Орема и прочих).
Сжиться с ролью экскурсовода по Средневековью и эпохе Ренессанса Зубову, по-видимому, помогло то, что они несли отпечаток столь любезного ему идеала неподорванной полноты и органичности знания. Это для нас средневековая наука – огромный заржавевший механизм с неповоротливыми аристотелевскими шестернями и религиозным экстазом вместо масленки. По мнению Зубова, система средневекового мышления в силу своей, может быть, избыточной чувствительности к нюансам больше походила на аптекарские весы.
Для нас средневековая наука – огромный заржавевший механизм.
Ли Бонтеку. Без названия. 1961. Музей американского искусства Уитни, Нью-Йорк
Вопрос, никогда не перестававший волновать философа: почему именно эпоха Возрождения дала толчок современному научному знанию? Проблема заключается в том, что, как показывает Зубов, разработанный Галилео Галилеем двойной научный метод, включавший в себя «резолюцию» и «композицию», то есть опытно-индуктивный и абстрактно-дедуктивный способы исследования природы, в общих чертах был известен несколько столетий. Предписание «восходить от действий к причинам для того, чтобы затем опять нисходить от причин к действиям» уже во времена Леонардо да Винчи звучало как академическая банальность.
Предлагаемое Зубовым решение может показаться неожиданным. Он демонстрирует, что в период накопления экспериментального знания «резолютивно-композитивный» метод мог служить лишь источником псевдокаузальных объяснений и прочих конфузов. Более продуктивным в эту эпоху был метод аналогии, гораздо чаще служивший эвристическим приёмом, чем средством мнимого объяснения. Именно метод аналогии, а не дедукция или индукция рождал гипотезы, которые затем проверялись экспериментально.
Виртуозом аналогии, по мнению Зубова, был Леонардо да Винчи. Если великому винчианцу так и не удалось стать отцом современной науки, то только из-за приверженности аристотелевскому наследию: представлению о «естественных местах», учению об элементах и прочим ложным предпосылкам. Сколько бы Леонардо ни экспериментировал и ни наблюдал, ему не удалось продвинуться дальше ряда поразительных интуиций и технических изобретений, чем и объясняется клочковатость его записей, наблюдений и философствования.
Окончательно метод аналогии уступит место более разработанным и эффективным методам познания только в Новое время. Сыграв неоценимую роль в становлении современного естествознания, он станет уделом шарлатанов и эзотериков, по-прежнему считающих его способным «провести нас через самые запутанные тропы владений Природы к её первичным и конечным тайнам» (Е. Блаватская).
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Андрей Ашкеров
Брюзжание как панацея от ультрамодернизма
Несколько критических замечаний о публицистике Умберто Эко
Корифей поп-метафизики Умберто Эко сделал литературу и философию разновидностями конспирологии. Это не значит, будто Эко верит в существование спрутообразных политических клик, глубоко законспирированных командных пунктов и загадочных гностических лож. Может, верит, а может, и нет. А возможно, и сам к ним причастен – например, на правах пресс-секретаря. Но суть не в этом. Нисколько не возражая против «расколдованности мира», Эко настаивает на сохранности процедур расколдования. Тайн не существует, однако их разгадывания никто не отменял. Эко прекрасно понимает, что именно разгадывание создает эффект тайны.
В одновременном разгадывании и создании тайн заключается определение человеческой культуры. Последняя отличается от метафизики тем, что носит свои тайны в себе, а не отдаёт на откуп разнообразным «трансценденциям» – будь то Бог, Природа, История или Человечество. Всё своё культура носит с собой, точнее, не носит, а хотела бы носить. Но для того чтобы это произошло, нужно предъявлять права собственности. Именно поэтому культура представляет собой наиболее всеобъемлющую систему приватизации трансцендентного. Культура десакрализует политику, обмирщает религию, выворачивает наизнанку метафизику. Эти мутации серьёзнее превращения Золушкиной кареты в тыкву. Сущности трансформируются культурой в явления. Вместо негарантированных истин в культуре появляются застрахованные ценности, вместо тайн в ней открываются пробелы и лакуны, вместо звёзд зияют прорехи и дыры.
Однако для того чтобы культура осуществляла приватизацию метафизики, она должна устранить все границы, отделяющие её от культуртрегерства. С этой точки зрения Эко – образцовый «деятель» культуры, главный жрец современной культурполитики. Деятельность Эко не в том, что он превращает культуру в предмет философии, а в том, что он выступает посланником культуры, её крестоносцем, миссионером, «полномочным представителем». Его звёздная роль важнее других поп-амплуа: культура не просто сопровождает экспансию, она составляет самую суть экспансионизма. Это следует из того, что с самого начала она носит присваивающий характер.
Культура предполагает аккумулирование особой власти: превращать в ценность всё, что попадается под руку, или, наоборот, лишать ценности то, что считают для себя ценным твои всемирно-исторические конкуренты. Эко не просто примерный, но и очень добросовестный культуртрегер. Он нисколько не ленится показывать, что ему есть дело до всего, и прежде всего до политики (политика – рынок, в котором происходит конвертация ценного в неценное и обратно). Книга итальянского теоретика состоит из заметок, написанных для периодических изданий, она политизирована на манер старого европейского интеллект-ангажемента.
В ней находится место для Берлускони, войн нового типа, конфликта отцов и детей, обществ без истории, извивов технологического прогресса, становления аргументов ad hominem, взаимоотношений Востока и Запада, телереальности, толерантности, тоталитарности; книга Эко адресует нам теорию популизма, анализ древней, новой и самоновейшей итальянской истории, рассуждения о плюсах и минусах смерти, описания сект, рассмотрение эволюции «новоделов», размышления о перекройке политических карт, концептуализацию массмедиа, рассказы из личной жизни, мысли о 1968 годе, жизнеописания святых отцов, упоминания бесконечного числа итальянских политиков, учёных, инженеров; в книге Эко соседствуют сатанист Джозуэ Кардуччи и святой «пятый учитель церкви» Фома Аквинский, чадолюбивая Агриппина, благословившая сына Нерона на то, чтобы он её убил, и безвинный Эдип, прикончивший своего отца Лая, полузабытый ныне диктатор-людоед Жан Бедель Бокасса и мистический собеседник В. В. Путина – Махатма Ганди, лидер послевоенной ИКП Пальмиро Тольятти и снова Берлускони, премьер-телемагнат (явно не дающий покоя нашему автору).
Какими бы ни были политические претензии Эко к бывшему главе итальянского правительства, они имеют под собой более метафизическую подоплеку, чем многие другие суждения итальянского мыслителя: Берлускони олицетворяет новый этап культурной экспансии. Вместо звёздных «посланцев культуры» теперь востребованы функционеры досуга и развлечений, умеющие «делать красиво»: режиссёры, операторы, сценаристы, разного рода «массовики-затейники», а главное, райтеры, которые, подобно другим работникам конвейерного производства, всегда остаются за кадром. Берлускони контрастирует с Эко как глава мультикорпорации эпохи постиндустриализма контрастирует с выдающимся виртуозом эпохи цехового мастерства.
Эко отдаёт себе в этом отчёт и прибегает к нетривиальному решению, выделяющему его из плеяды великих постмодернистских покойников (возможно, именно поэтому он чуть ли не единственный из них, кто ещё жив). Решение Эко – в том, чтобы показать, какие формы архаики не только консервируются, но и производятся в рамках медийного постиндустриализма.
Это и есть, по его мнению, «Полный назад!» (название сборника публицистики Умберто Эко), проявляющийся и в случайно увиденном на телеэкране фашистском салютовании современного спортсмена, и в изобретении iPod (который шутливо называется автором новым радиоприемником), и в воцарении креационистских воззрений на человеческую эволюцию, и в доктрине «деволюции» итальянского государства, возвращающей его в догарибальдийские времена, и в огромном множестве других свидетельств и примет неоархаики.
И всё было бы хорошо, если бы жанр, избранный итальянским мэтром, не напоминал бы в такой степени возрастное брюзжание. Брюзга занудлив, он чуть ли не профессионально монотонен. Но, главное, он всегда слишком прав для того, чтобы его воспринимали всерьёз.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
СЕГОДНЯ В "НГ-EX LIBRIS'E" ВЫШЛА МОЯ 10-Я ПОЛОСА ПО ФИЛОСОФИИ, ПОСВЯЩЁННАЯ СРЕДНЕВЕКОВЬЮ. НА НЕЙ: МОЙ ТЕКСТ "ИСПОДЛОБЬЯ", РЕЦЕНЗИЯ МИХАИЛА БОЙКО НА КНИГУ ЗУБОВА "ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ НАУКИ" И СТАТЬЯ АНДРЕЯ АШКЕРОВА ПРО ЭКО:
Алексей Нилогов
Бритвой Оккама по щетине Эпштейна
Мы живём в эпоху расцвета новой схоластики. Если в XX веке, по словам Жиля Делёза, под неосхоластикой подразумевалась феноменология, то в наши дни – «языководческий проект» Михаила Эпштейна по введению в философию новых понятий, получивший метафорическое название «щетины Эпштейна».
Вопреки «бритве Оккама» Эпштейн настаивает на умножении сущностей, с помощью которых можно значительно расширить горизонты философствования. Однако зачастую это оборачивается умножением глупостей и мертворождённых слов. Эпштейн наплодил уже не одну тысячу «эпштейнизмов», рассчитывая на то, что его актуальную в Год русского языка идею подхватят на государственном уровне.
Вся аргументация Эпштейна сосредоточена вокруг низкой продуктивной способности толковых словарей русского языка. По его подсчётам, русский язык переживает делексиколизацию, то есть обеднение своего словарного запаса. Например, английский язык насчитывает более одного миллиона слов, а русский – только пару сотен тысяч. Эпштейну даже хватило смелости провести параллель между депопуляцией населения страны и делексиколизацией языка. Дадим слово самому Эпштейну: «Я родился в русской культуре и прилагаю усилия по расширению русской ноосферы, лингвосферы. Но в современной геополитической ситуации русский язык претерпевает стагнацию или даже отрицательную динамику. Ареал русского языка сжимается, скукоживается. Всё время возникает чаадаевский вопрос: «Чем мы обогатили человечество?» Какие русские слова в XX веке вошли в английский язык? «Водка, КГБ, ГУЛАГ, большевик...» Из хороших слов, пожалуй, только «спутник». А сколько английских слов (англицизмов) в русском языке? Тысячи! А ведь слова – это вести и мысли, которыми обмениваются народы».
Правда, как правило, за «эпштейнизмами» нет никаких мыслей. Контексты для новых слов придумываются искусственно. Эпштейн во что бы то ни стало пытается замусорить русский язык своими неологизмами, держа в запаске целую философскую науку – потенциологию. По мнению Михаила Наумовича, потенциология представляет собой третью важнейшую философскую дисциплину наряду с онтологией и гносеологией. Область её интересов – предикат мочь (а также – может быть, возможно), тогда как в центре онтологии – быть, а эпистемологии – знать.
«Щетина Эпштейна» – это компромисс между «бритвой Оккама» (запрет на умножение сущностей без необходимости) и «бородой Платона» (умножение сущностей небытия). Новый компромисс оставил далеко позади такие философемы, как «щетина Оккама» (умножение сущностей, запрещающих умножение сущностей) и «лысина Оккама» (невозможность запрета на умножение сущностей без необходимости), «щетина Платона» (запрет на умножение сущностей бытия) и «лысина Платона» (запрет на умножение сущностей небытия), «бритва Эпштейна» (табу на умножение сущностей, запрещающих умножение сущностей) и «борода Эпштейна» (лавинообразное умножение сущностей).
Борясь со схоластикой с помощью «бритвы Оккама», философия не раз перерезала себе горло. Вопрос «Ждёт ли нас новое Средневековье?» следует переадресовать от Николая Бердяева к Михаилу Эпштейну. Впрочем, ответ на него и так ощетинен.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Михаил Бойко
Аналогия и научный метод
Великий Леонардо как душеприказчик Средневековья
Василий Зубов. Из истории мировой науки: избранные труды 1921–1963. – СПб.: Алетейя, 2006. - 632 с. (Библиотека Ренессансной культуры.)
Книга представляет собой сборник неизданных сочинений разных лет и статей из зарубежных журналов философа-энциклопедиста, медиевиста и историка науки Василия Павловича Зубова (1900–1963).
Подобно своему учителю Павлу Флоренскому, Зубов всю жизнь исповедовал идеал цельного и целостного знания и считал, что «нет граней между наукой и метафизикой, наукой и поэзией, наукой и религией: человек един, и его духовное око едино». Однако его решение посвятить себя изучению Средневековья было во многом вынужденным. Подсказанная инстинктом самосохранения область исследований уберегла его в разгар репрессий, но не позволила в полной мере осуществиться как самобытному мыслителю. Оттого Зубов сегодня известен главным образом среди медиевистов как историк естествознания и автор комментариев и примечаний к собственным переводам средневековых мыслителей и архитекторов (Леона Батиста Альберти, Леонардо да Винчи, Жана Буридана, Николая Орема и прочих).
Сжиться с ролью экскурсовода по Средневековью и эпохе Ренессанса Зубову, по-видимому, помогло то, что они несли отпечаток столь любезного ему идеала неподорванной полноты и органичности знания. Это для нас средневековая наука – огромный заржавевший механизм с неповоротливыми аристотелевскими шестернями и религиозным экстазом вместо масленки. По мнению Зубова, система средневекового мышления в силу своей, может быть, избыточной чувствительности к нюансам больше походила на аптекарские весы.
Для нас средневековая наука – огромный заржавевший механизм.
Ли Бонтеку. Без названия. 1961. Музей американского искусства Уитни, Нью-Йорк
Вопрос, никогда не перестававший волновать философа: почему именно эпоха Возрождения дала толчок современному научному знанию? Проблема заключается в том, что, как показывает Зубов, разработанный Галилео Галилеем двойной научный метод, включавший в себя «резолюцию» и «композицию», то есть опытно-индуктивный и абстрактно-дедуктивный способы исследования природы, в общих чертах был известен несколько столетий. Предписание «восходить от действий к причинам для того, чтобы затем опять нисходить от причин к действиям» уже во времена Леонардо да Винчи звучало как академическая банальность.
Предлагаемое Зубовым решение может показаться неожиданным. Он демонстрирует, что в период накопления экспериментального знания «резолютивно-композитивный» метод мог служить лишь источником псевдокаузальных объяснений и прочих конфузов. Более продуктивным в эту эпоху был метод аналогии, гораздо чаще служивший эвристическим приёмом, чем средством мнимого объяснения. Именно метод аналогии, а не дедукция или индукция рождал гипотезы, которые затем проверялись экспериментально.
Виртуозом аналогии, по мнению Зубова, был Леонардо да Винчи. Если великому винчианцу так и не удалось стать отцом современной науки, то только из-за приверженности аристотелевскому наследию: представлению о «естественных местах», учению об элементах и прочим ложным предпосылкам. Сколько бы Леонардо ни экспериментировал и ни наблюдал, ему не удалось продвинуться дальше ряда поразительных интуиций и технических изобретений, чем и объясняется клочковатость его записей, наблюдений и философствования.
Окончательно метод аналогии уступит место более разработанным и эффективным методам познания только в Новое время. Сыграв неоценимую роль в становлении современного естествознания, он станет уделом шарлатанов и эзотериков, по-прежнему считающих его способным «провести нас через самые запутанные тропы владений Природы к её первичным и конечным тайнам» (Е. Блаватская).
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Андрей Ашкеров
Брюзжание как панацея от ультрамодернизма
Несколько критических замечаний о публицистике Умберто Эко
Корифей поп-метафизики Умберто Эко сделал литературу и философию разновидностями конспирологии. Это не значит, будто Эко верит в существование спрутообразных политических клик, глубоко законспирированных командных пунктов и загадочных гностических лож. Может, верит, а может, и нет. А возможно, и сам к ним причастен – например, на правах пресс-секретаря. Но суть не в этом. Нисколько не возражая против «расколдованности мира», Эко настаивает на сохранности процедур расколдования. Тайн не существует, однако их разгадывания никто не отменял. Эко прекрасно понимает, что именно разгадывание создает эффект тайны.
В одновременном разгадывании и создании тайн заключается определение человеческой культуры. Последняя отличается от метафизики тем, что носит свои тайны в себе, а не отдаёт на откуп разнообразным «трансценденциям» – будь то Бог, Природа, История или Человечество. Всё своё культура носит с собой, точнее, не носит, а хотела бы носить. Но для того чтобы это произошло, нужно предъявлять права собственности. Именно поэтому культура представляет собой наиболее всеобъемлющую систему приватизации трансцендентного. Культура десакрализует политику, обмирщает религию, выворачивает наизнанку метафизику. Эти мутации серьёзнее превращения Золушкиной кареты в тыкву. Сущности трансформируются культурой в явления. Вместо негарантированных истин в культуре появляются застрахованные ценности, вместо тайн в ней открываются пробелы и лакуны, вместо звёзд зияют прорехи и дыры.
Однако для того чтобы культура осуществляла приватизацию метафизики, она должна устранить все границы, отделяющие её от культуртрегерства. С этой точки зрения Эко – образцовый «деятель» культуры, главный жрец современной культурполитики. Деятельность Эко не в том, что он превращает культуру в предмет философии, а в том, что он выступает посланником культуры, её крестоносцем, миссионером, «полномочным представителем». Его звёздная роль важнее других поп-амплуа: культура не просто сопровождает экспансию, она составляет самую суть экспансионизма. Это следует из того, что с самого начала она носит присваивающий характер.
Культура предполагает аккумулирование особой власти: превращать в ценность всё, что попадается под руку, или, наоборот, лишать ценности то, что считают для себя ценным твои всемирно-исторические конкуренты. Эко не просто примерный, но и очень добросовестный культуртрегер. Он нисколько не ленится показывать, что ему есть дело до всего, и прежде всего до политики (политика – рынок, в котором происходит конвертация ценного в неценное и обратно). Книга итальянского теоретика состоит из заметок, написанных для периодических изданий, она политизирована на манер старого европейского интеллект-ангажемента.
В ней находится место для Берлускони, войн нового типа, конфликта отцов и детей, обществ без истории, извивов технологического прогресса, становления аргументов ad hominem, взаимоотношений Востока и Запада, телереальности, толерантности, тоталитарности; книга Эко адресует нам теорию популизма, анализ древней, новой и самоновейшей итальянской истории, рассуждения о плюсах и минусах смерти, описания сект, рассмотрение эволюции «новоделов», размышления о перекройке политических карт, концептуализацию массмедиа, рассказы из личной жизни, мысли о 1968 годе, жизнеописания святых отцов, упоминания бесконечного числа итальянских политиков, учёных, инженеров; в книге Эко соседствуют сатанист Джозуэ Кардуччи и святой «пятый учитель церкви» Фома Аквинский, чадолюбивая Агриппина, благословившая сына Нерона на то, чтобы он её убил, и безвинный Эдип, прикончивший своего отца Лая, полузабытый ныне диктатор-людоед Жан Бедель Бокасса и мистический собеседник В. В. Путина – Махатма Ганди, лидер послевоенной ИКП Пальмиро Тольятти и снова Берлускони, премьер-телемагнат (явно не дающий покоя нашему автору).
Какими бы ни были политические претензии Эко к бывшему главе итальянского правительства, они имеют под собой более метафизическую подоплеку, чем многие другие суждения итальянского мыслителя: Берлускони олицетворяет новый этап культурной экспансии. Вместо звёздных «посланцев культуры» теперь востребованы функционеры досуга и развлечений, умеющие «делать красиво»: режиссёры, операторы, сценаристы, разного рода «массовики-затейники», а главное, райтеры, которые, подобно другим работникам конвейерного производства, всегда остаются за кадром. Берлускони контрастирует с Эко как глава мультикорпорации эпохи постиндустриализма контрастирует с выдающимся виртуозом эпохи цехового мастерства.
Эко отдаёт себе в этом отчёт и прибегает к нетривиальному решению, выделяющему его из плеяды великих постмодернистских покойников (возможно, именно поэтому он чуть ли не единственный из них, кто ещё жив). Решение Эко – в том, чтобы показать, какие формы архаики не только консервируются, но и производятся в рамках медийного постиндустриализма.
Это и есть, по его мнению, «Полный назад!» (название сборника публицистики Умберто Эко), проявляющийся и в случайно увиденном на телеэкране фашистском салютовании современного спортсмена, и в изобретении iPod (который шутливо называется автором новым радиоприемником), и в воцарении креационистских воззрений на человеческую эволюцию, и в доктрине «деволюции» итальянского государства, возвращающей его в догарибальдийские времена, и в огромном множестве других свидетельств и примет неоархаики.
И всё было бы хорошо, если бы жанр, избранный итальянским мэтром, не напоминал бы в такой степени возрастное брюзжание. Брюзга занудлив, он чуть ли не профессионально монотонен. Но, главное, он всегда слишком прав для того, чтобы его воспринимали всерьёз.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
