|
|
Пишет nilogov (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} nilogov)@ 2007-11-29 10:36:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
ФИЛОСОФСКИЙ ОПТИМУМ
СЕГОДНЯ В "НГ-EX LIBRIS'E" ВЫШЛА МОЯ ЮБИЛЕЙНАЯ - 10-Я - ПОЛОСА ПО ФИЛОСОФИИ. НА НЕЙ: МОИ ТЕКСТ "ИСПОДЛОБЬЯ" "ФИЛОСОФСКИЙ ОПТИМУМ" И РЕЦЕНЗИЯ НА 14-Й НОМЕР ЖУРНАЛА "ВОЛШЕБНАЯ ГОРА", А ТАКЖЕ СТАТЬЯ АНДРЕЯ АШКЕРОВА О ФЕТИШИСТСКОЙ АНТРОПОАМОРФИЗАЦИИ МИШЕЛЕ ФУКО:
Исподлобья
Алексей Нилогов
Философский оптимум
Философия ресентимента (злобная мстительность) демонстрирует подноготную философствования, которую Ницше определял как волю к здоровью. Вся история философии – это история болезни, дефекта, недуга, слабости и ущерба. Поскольку один из истоков ресентимента Ницше видит в «жречески-знатном способе оценки (который впоследствии будет доминировать) со свойственными ему нездоровьем, пресыщением жизнью и радикальным лечением всего этого через Ничто (или Бога)», постольку её философская разновидность, отличающаяся предельным аристократизмом духа, как нельзя лучше подчёркивает такую ресентиментность. Похвально, что сам Ницше даёт понять о собственной зависимости от нездорового философствования, пускай и предвзято переинтерпретированного исследователями его творчества.
Болезненное философствование ставит перед нами вопрос о соотношении таких понятий, как философия и философствование, а также о философской разновидности калокагатии (гармония телесного и душевного совершенства), решение которого напрямую зависит от вопроса о философском оптимуме.
Обычно под «философствованием» понимают несистематическое и спорадическое занятие философией, ни к чему не обязывающее досуговое времяпрепровождение, а под «философией» – целенаправленную деятельность, сводящуюся к постижению фундаментальностей бытия. Термин «философствование» используют в качестве иронической отмашки, чтобы охарактеризовать человека, пытающегося во что бы то ни стало зарекомендовать себя философом. Его усилия либо незначительны, либо чересчур активны – всё в нём выдаёт желание казаться философом не «за», а «вопреки», несмотря ни на что, наперекор всем обстоятельствам. В этом смысле «философствование» заряжено энергией ресентимента и может быть отнесено к деятельности «философских новичков», которым, с одной стороны, не чуждо исконно философское удивление, а с другой – независимость от мыслепорождающего диктата книг. Тип homo philosophicus – удел философии по преимуществу, которая представляет собой волю к истине, в том числе и волю к истине власти.
Однако слишком аристократическое понимание философии может иметь обратные последствия. Например, превращение философии в метафизическую башню из слоновой кости – не в философию ради самой философии (при асимметричной синонимии с Philosophia Perennis), а в философию вечного сна, в котором философия или ещё не начиналась, или уже закончилась. Вопрос о непредопределённости своего пути в философии снимает метафизические спекуляции о свободе воли, поскольку выбор своего пути лишь отчасти удостоверяется философским оптимумом (наиболее благоприятные условия философствования). Поскольку философская калокагатия предполагает гармонию, как правило, рационального (философская телесность письма) и психически-нормального (душевная составляющая), постольку она расходится с понятием философского оптимума, не умаляющего идеал философа стереотипами рациональности Нового времени.
Философия ресентимента – это гимн безумию, чья мудрость до сих пор остаётся скрытой от философа. Идеал философа – философское животное с соответствующим инстинктом, но с оглядкой на культурную реконструкцию самой природы (М. Эпштейн).
Философский оптимум снимает полярность противоречий ницшевского схематизма истории морали и истории философии, а категория сослагательного наклонения, первая прописка которой – в философии истории, становится ресентиментной методологией альтернативной истории философии.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Андрей Ашкеров
По зову пальца
Фетишистская антропоаморфизация Мишеля Фуко
Фуко никогда не был верен – ни себе, ни другим. Вся его философия обращена против антропологии, в которой, как в музее, собраны и экспонированы различные образцы человеческой самотождественности. Искусство быть верным себе натурализуется антропологическим знанием, превращается в дар, обладание которым равносильно праву называться человеком. Фуко изо всех сил противится натурализации этого искусства, настаивая на его понимании именно как искусства, а не дара. Овладение этим искусством состоит в совершенствовании умения быть маргиналом, которое обретается где угодно – хоть на протестной демонстрации, хоть в калифорнийской гей-сауне. В итоге, по мысли Фуко, вершится таинство освобождения, когда и само имя человека превращается лишь в обветшавший политический транспарант.
Наверное, самой расхожей цитатой из французского теоретика «заботы о себе» является пророчество о скором исчезновении человеческого существа, чьи очертания будут смыты, словно рисунок на прибрежном песке. Очевидно, что это только метафора, привязанная к определённому контексту развития гуманитарных наук. На смену классической пришла современная эпистема, когда кантовский вопрос «Что такое человек?» стал не только основным философским вопросом, но и проблемой, вне которой лишаются осмысленности труд, язык и сама жизнь. Смысл всего этого представляет ценность лишь до поры – пока сама возможность человеческого познания детерминируется экономической теорией, лингвистическими и биологическими науками.
Смешно, однако, подобно Рикёру, думать, что рассмотрение человека ограничивается для Фуко только кратким периодом воцарения перечисленных дисциплин. Интерес к человеку у французского теоретика существенно более фундаментален: он связан с проектом выведения философии из-под юрисдикции гуманистической мысли. Человек занимает Фуко не как сотворенное или самосозидающее существо, но и не как существо потребляющее или производящее. Фукианский человек даже и не существо вовсе: единственная гарантия и стихия человеческого существования – слово, срывающееся с языка. Это-то и интересует нашего автора. Философия Фуко сосредоточена на критике объектного фетишизма.
Отношения слов и вещей становятся мезальянсом, в котором вещи не столько попадают в тень слов, сколько оказываются их тенью.
При этом вся фукианская философия основывается на фетишизме высказывания, речи. Она и есть воплощение дискурсивного фетишизма. Фукианской философии суждено было бы стать олицетворением чистейшего идеализма (более последовательного, чем ненавистная Фуко феноменология), если бы не одно важное обстоятельство: горизонт идеалистического дискурса обрамляет то самое «о», к которому этот дискурс адресуется. Проще говоря, о чём бы ни вели речь идеалисты, они говорят о человеке. Любые мыслительные ходы, которые ими совершаются, предполагают вочеловечивание: Бога и богов, бытия и небытия, идей и материи, цивилизаций, обществ, власти, наконец, мира в целом и не в последнюю очередь самих людей (последняя по счету миссия возложена на этику).
Однако самый строгий запрет на антропоморфизацию предполагает и то, что невозможность применения человеческих мерок определяется исключительно этими же мерками.
Фуко порывает с человеком, возвещает о его смерти с той же решительностью, с какой Ницше предъявляет свой некролог на смерть Бога. В философии французского мыслителя человеку негде приткнуться – и не потому, что Фуко специально изгоняет его с насиженных мест, а потому, что само человеческое представляется философу основным фетишистским объектом. Произнося слово «человек», мы фетишизируем саму возможность самотождественности. Для любой самотождественности характерна принципиальная неопределённость: непонятно, что чему тождественно, если это «что» возникает в ходе отождествления.
Однако всё меняется, если эта неопределенность именуется «долгом». Существование человека, как и сама возможность человеческого существа, предстаёт как абстракция долга. Человек исполняет долг, потому что существует, и он существует, потому что следует долгу. Превращенное с лёгкой руки Канта в реализацию долга, человеческое существование оказывается воплощением закономерной эволюции: человек появился, поскольку его не могло не быть. Под наибольшее подозрение Фуко попадает именно это предельное сращение моралистической проповеди и философского натурализма. Морализаторство на темы долга оказывается не только лейтмотивом современной этики, но и формой дани, которую последняя по сей день приносит кантианству.
У французского мыслителя этику заменяет та особая форма политизации жизни, которую наиболее точно передаёт слово «активизм».
Любые нравственно-этические воззрения, любые представления о добре и зле сами по себе уже выступают действием. Нельзя формально исповедовать ценности – их можно только отстаивать, нельзя просто принадлежать определённой этической системе – эту принадлежность всегда приходится отвоёвывать, нельзя традиционно «занимать» нравственные позиции – это с неизбежностью оборачивается целой системой движений (назовите их хоть «гимнастикой души», хоть «техникой себя»).
И всё было бы замечательно, если бы закономерным следствием фукианской нравственной философии не стало наделение этическим смыслом любого телодвижения. (И только лишь телодвижения!) Эта новация обозначила конец этики и пришествие эона постэтического существования. Для того чтобы быть нравственным сегодня, уже не нужно обладать убеждениями, а достаточно попросту шевельнуть пальцем. Среднестатистический обыватель начала нынешнего века не нуждается ни в какой «системе взглядов». Она с успехом заменяется у него сложной траекторией движения пальцевых отростков.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Алексей Нилогов
Волшебные альпинисты
Может ли новая метафизика быть невежественной?
Волшебная Гора. – № XIV / Главный редактор Артур Медведев. – М., 2007. – 600 с.
Традиционалистский журнал «Волшебная Гора» давно стал заметным событием в интеллектуальной жизни России. Недавно в свет вышел 14-й номер альманаха, как всегда посвящённый метафизике – подлинной основе всякого религиозного мировоззрения. «Присутствие этой составляющей во многих материалах, – говорится в редакционном вступлении, – должно помочь нашему современнику преодолеть ограниченность и косность современной парадигмы восприятия мира, которая остаётся глубоко материалистической, даже когда касается вопросов духа».
Альманах состоит из трёх разделов. Первый раздел «Традиционные исследования» включает в себя такие части, как «Православная традиция», «Христианский Восток», «У престола славы», «Исламская традиция», «Метафизика», «Лечение и исцеление», «Гнозис», «Сакральная география», «Традиционализм. Архив». Центральной частью является «Метафизика», которая представлена сочинением Рене Генона «Множественные состояния бытия», впервые переведённым на русский язык Юрием Темниковым. Несмотря на то, что редакция журнала не разделяет превращение текстов Генона в священные источники, она оставляет за собой право пренебрежительно относиться к философии как к современной науке, имея в виду её релятивизм и самоотрицание. С другой стороны, понимает философию в качестве моста «между интеллектуальной парадигмой научного мышления и традиционным восприятием мира, выступая своеобразными пролегоменами к метафизике».
Похвально, что целью журнала является воспитание именно души, а не пропаганда некоей философской ортодоксии, пускай и опирающейся на традиционные ценности. Правда, следует помнить о том, что метафизика метафизике рознь. Одно дело – когда мы рассматриваем метафизические артефакты предшествующих эпох, другое – когда становимся свидетелями зачинания новой метафизики, которая больше не может позволить себе быть невежественной. (А ведь рецидивы метафизических догматов возможны даже в наше постмодернистское время!..)
Иные журналы похожи на блюда с креветками... А. Грищенко. Натюрморт с креветками. Иллюстрация из книги А. Толстого «Художники русской эмиграции»
Второй раздел журнала называется «Философия творчества» и содержит рецензии на фильм Джима Джармуша «Мертвец» и книги Ильи Боровикова («Горожане солнца»), Евгения Головина («Туманы чёрных лилий») и Николая Гоголя («Из писем. «Что может доставить пользу душе»).
Наконец, в третьем разделе «Эссе» опубликован текст Глеба Бутузова «Новая иероглифика (дневниковые записи)». В нём, словно в сломанном калейдоскопе, разбросаны заметки об интернете как всемирном неводе оптимизма, о губернском городе ЖЖ, а несколько слов о самоубийстве смешиваются с газетной вырезкой XV века до н.э., передразнивая «Хазарский словарь» Милорада Павича. Ещё в номере у Бутузова напечатана первая часть статьи «Алхимия и психология», в которой герметический философ констатирует смерть психологии, отказавшейся от того, что когда-то являлось её корнем – психе (душа).
Редакция «Волшебной Горы» старается «рассматривать любой вопрос с точки зрения изначального духовного центра», играя на относительности критериев и анархической методологии. Попытка удержать такое равновесие сродни инъекции здравого смысла в эзотерическую мысль, чтобы последняя не вырождалась в «шизотерику», а неометафизика – в схоластический решебник на все случаи жизни и смерти. Однако какой будет новая метафизика – покажет отнюдь не будущее, а умершие надежды минувших эпох.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
СЕГОДНЯ В "НГ-EX LIBRIS'E" ВЫШЛА МОЯ ЮБИЛЕЙНАЯ - 10-Я - ПОЛОСА ПО ФИЛОСОФИИ. НА НЕЙ: МОИ ТЕКСТ "ИСПОДЛОБЬЯ" "ФИЛОСОФСКИЙ ОПТИМУМ" И РЕЦЕНЗИЯ НА 14-Й НОМЕР ЖУРНАЛА "ВОЛШЕБНАЯ ГОРА", А ТАКЖЕ СТАТЬЯ АНДРЕЯ АШКЕРОВА О ФЕТИШИСТСКОЙ АНТРОПОАМОРФИЗАЦИИ МИШЕЛЕ ФУКО:
Исподлобья
Алексей Нилогов
Философский оптимум
Философия ресентимента (злобная мстительность) демонстрирует подноготную философствования, которую Ницше определял как волю к здоровью. Вся история философии – это история болезни, дефекта, недуга, слабости и ущерба. Поскольку один из истоков ресентимента Ницше видит в «жречески-знатном способе оценки (который впоследствии будет доминировать) со свойственными ему нездоровьем, пресыщением жизнью и радикальным лечением всего этого через Ничто (или Бога)», постольку её философская разновидность, отличающаяся предельным аристократизмом духа, как нельзя лучше подчёркивает такую ресентиментность. Похвально, что сам Ницше даёт понять о собственной зависимости от нездорового философствования, пускай и предвзято переинтерпретированного исследователями его творчества.
Болезненное философствование ставит перед нами вопрос о соотношении таких понятий, как философия и философствование, а также о философской разновидности калокагатии (гармония телесного и душевного совершенства), решение которого напрямую зависит от вопроса о философском оптимуме.
Обычно под «философствованием» понимают несистематическое и спорадическое занятие философией, ни к чему не обязывающее досуговое времяпрепровождение, а под «философией» – целенаправленную деятельность, сводящуюся к постижению фундаментальностей бытия. Термин «философствование» используют в качестве иронической отмашки, чтобы охарактеризовать человека, пытающегося во что бы то ни стало зарекомендовать себя философом. Его усилия либо незначительны, либо чересчур активны – всё в нём выдаёт желание казаться философом не «за», а «вопреки», несмотря ни на что, наперекор всем обстоятельствам. В этом смысле «философствование» заряжено энергией ресентимента и может быть отнесено к деятельности «философских новичков», которым, с одной стороны, не чуждо исконно философское удивление, а с другой – независимость от мыслепорождающего диктата книг. Тип homo philosophicus – удел философии по преимуществу, которая представляет собой волю к истине, в том числе и волю к истине власти.
Однако слишком аристократическое понимание философии может иметь обратные последствия. Например, превращение философии в метафизическую башню из слоновой кости – не в философию ради самой философии (при асимметричной синонимии с Philosophia Perennis), а в философию вечного сна, в котором философия или ещё не начиналась, или уже закончилась. Вопрос о непредопределённости своего пути в философии снимает метафизические спекуляции о свободе воли, поскольку выбор своего пути лишь отчасти удостоверяется философским оптимумом (наиболее благоприятные условия философствования). Поскольку философская калокагатия предполагает гармонию, как правило, рационального (философская телесность письма) и психически-нормального (душевная составляющая), постольку она расходится с понятием философского оптимума, не умаляющего идеал философа стереотипами рациональности Нового времени.
Философия ресентимента – это гимн безумию, чья мудрость до сих пор остаётся скрытой от философа. Идеал философа – философское животное с соответствующим инстинктом, но с оглядкой на культурную реконструкцию самой природы (М. Эпштейн).
Философский оптимум снимает полярность противоречий ницшевского схематизма истории морали и истории философии, а категория сослагательного наклонения, первая прописка которой – в философии истории, становится ресентиментной методологией альтернативной истории философии.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Андрей Ашкеров
По зову пальца
Фетишистская антропоаморфизация Мишеля Фуко
Фуко никогда не был верен – ни себе, ни другим. Вся его философия обращена против антропологии, в которой, как в музее, собраны и экспонированы различные образцы человеческой самотождественности. Искусство быть верным себе натурализуется антропологическим знанием, превращается в дар, обладание которым равносильно праву называться человеком. Фуко изо всех сил противится натурализации этого искусства, настаивая на его понимании именно как искусства, а не дара. Овладение этим искусством состоит в совершенствовании умения быть маргиналом, которое обретается где угодно – хоть на протестной демонстрации, хоть в калифорнийской гей-сауне. В итоге, по мысли Фуко, вершится таинство освобождения, когда и само имя человека превращается лишь в обветшавший политический транспарант.
Наверное, самой расхожей цитатой из французского теоретика «заботы о себе» является пророчество о скором исчезновении человеческого существа, чьи очертания будут смыты, словно рисунок на прибрежном песке. Очевидно, что это только метафора, привязанная к определённому контексту развития гуманитарных наук. На смену классической пришла современная эпистема, когда кантовский вопрос «Что такое человек?» стал не только основным философским вопросом, но и проблемой, вне которой лишаются осмысленности труд, язык и сама жизнь. Смысл всего этого представляет ценность лишь до поры – пока сама возможность человеческого познания детерминируется экономической теорией, лингвистическими и биологическими науками.
Смешно, однако, подобно Рикёру, думать, что рассмотрение человека ограничивается для Фуко только кратким периодом воцарения перечисленных дисциплин. Интерес к человеку у французского теоретика существенно более фундаментален: он связан с проектом выведения философии из-под юрисдикции гуманистической мысли. Человек занимает Фуко не как сотворенное или самосозидающее существо, но и не как существо потребляющее или производящее. Фукианский человек даже и не существо вовсе: единственная гарантия и стихия человеческого существования – слово, срывающееся с языка. Это-то и интересует нашего автора. Философия Фуко сосредоточена на критике объектного фетишизма.
Отношения слов и вещей становятся мезальянсом, в котором вещи не столько попадают в тень слов, сколько оказываются их тенью.
При этом вся фукианская философия основывается на фетишизме высказывания, речи. Она и есть воплощение дискурсивного фетишизма. Фукианской философии суждено было бы стать олицетворением чистейшего идеализма (более последовательного, чем ненавистная Фуко феноменология), если бы не одно важное обстоятельство: горизонт идеалистического дискурса обрамляет то самое «о», к которому этот дискурс адресуется. Проще говоря, о чём бы ни вели речь идеалисты, они говорят о человеке. Любые мыслительные ходы, которые ими совершаются, предполагают вочеловечивание: Бога и богов, бытия и небытия, идей и материи, цивилизаций, обществ, власти, наконец, мира в целом и не в последнюю очередь самих людей (последняя по счету миссия возложена на этику).
Однако самый строгий запрет на антропоморфизацию предполагает и то, что невозможность применения человеческих мерок определяется исключительно этими же мерками.
Фуко порывает с человеком, возвещает о его смерти с той же решительностью, с какой Ницше предъявляет свой некролог на смерть Бога. В философии французского мыслителя человеку негде приткнуться – и не потому, что Фуко специально изгоняет его с насиженных мест, а потому, что само человеческое представляется философу основным фетишистским объектом. Произнося слово «человек», мы фетишизируем саму возможность самотождественности. Для любой самотождественности характерна принципиальная неопределённость: непонятно, что чему тождественно, если это «что» возникает в ходе отождествления.
Однако всё меняется, если эта неопределенность именуется «долгом». Существование человека, как и сама возможность человеческого существа, предстаёт как абстракция долга. Человек исполняет долг, потому что существует, и он существует, потому что следует долгу. Превращенное с лёгкой руки Канта в реализацию долга, человеческое существование оказывается воплощением закономерной эволюции: человек появился, поскольку его не могло не быть. Под наибольшее подозрение Фуко попадает именно это предельное сращение моралистической проповеди и философского натурализма. Морализаторство на темы долга оказывается не только лейтмотивом современной этики, но и формой дани, которую последняя по сей день приносит кантианству.
У французского мыслителя этику заменяет та особая форма политизации жизни, которую наиболее точно передаёт слово «активизм».
Любые нравственно-этические воззрения, любые представления о добре и зле сами по себе уже выступают действием. Нельзя формально исповедовать ценности – их можно только отстаивать, нельзя просто принадлежать определённой этической системе – эту принадлежность всегда приходится отвоёвывать, нельзя традиционно «занимать» нравственные позиции – это с неизбежностью оборачивается целой системой движений (назовите их хоть «гимнастикой души», хоть «техникой себя»).
И всё было бы замечательно, если бы закономерным следствием фукианской нравственной философии не стало наделение этическим смыслом любого телодвижения. (И только лишь телодвижения!) Эта новация обозначила конец этики и пришествие эона постэтического существования. Для того чтобы быть нравственным сегодня, уже не нужно обладать убеждениями, а достаточно попросту шевельнуть пальцем. Среднестатистический обыватель начала нынешнего века не нуждается ни в какой «системе взглядов». Она с успехом заменяется у него сложной траекторией движения пальцевых отростков.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
Алексей Нилогов
Волшебные альпинисты
Может ли новая метафизика быть невежественной?
Волшебная Гора. – № XIV / Главный редактор Артур Медведев. – М., 2007. – 600 с.
Традиционалистский журнал «Волшебная Гора» давно стал заметным событием в интеллектуальной жизни России. Недавно в свет вышел 14-й номер альманаха, как всегда посвящённый метафизике – подлинной основе всякого религиозного мировоззрения. «Присутствие этой составляющей во многих материалах, – говорится в редакционном вступлении, – должно помочь нашему современнику преодолеть ограниченность и косность современной парадигмы восприятия мира, которая остаётся глубоко материалистической, даже когда касается вопросов духа».
Альманах состоит из трёх разделов. Первый раздел «Традиционные исследования» включает в себя такие части, как «Православная традиция», «Христианский Восток», «У престола славы», «Исламская традиция», «Метафизика», «Лечение и исцеление», «Гнозис», «Сакральная география», «Традиционализм. Архив». Центральной частью является «Метафизика», которая представлена сочинением Рене Генона «Множественные состояния бытия», впервые переведённым на русский язык Юрием Темниковым. Несмотря на то, что редакция журнала не разделяет превращение текстов Генона в священные источники, она оставляет за собой право пренебрежительно относиться к философии как к современной науке, имея в виду её релятивизм и самоотрицание. С другой стороны, понимает философию в качестве моста «между интеллектуальной парадигмой научного мышления и традиционным восприятием мира, выступая своеобразными пролегоменами к метафизике».
Похвально, что целью журнала является воспитание именно души, а не пропаганда некоей философской ортодоксии, пускай и опирающейся на традиционные ценности. Правда, следует помнить о том, что метафизика метафизике рознь. Одно дело – когда мы рассматриваем метафизические артефакты предшествующих эпох, другое – когда становимся свидетелями зачинания новой метафизики, которая больше не может позволить себе быть невежественной. (А ведь рецидивы метафизических догматов возможны даже в наше постмодернистское время!..)
Иные журналы похожи на блюда с креветками... А. Грищенко. Натюрморт с креветками. Иллюстрация из книги А. Толстого «Художники русской эмиграции»
Второй раздел журнала называется «Философия творчества» и содержит рецензии на фильм Джима Джармуша «Мертвец» и книги Ильи Боровикова («Горожане солнца»), Евгения Головина («Туманы чёрных лилий») и Николая Гоголя («Из писем. «Что может доставить пользу душе»).
Наконец, в третьем разделе «Эссе» опубликован текст Глеба Бутузова «Новая иероглифика (дневниковые записи)». В нём, словно в сломанном калейдоскопе, разбросаны заметки об интернете как всемирном неводе оптимизма, о губернском городе ЖЖ, а несколько слов о самоубийстве смешиваются с газетной вырезкой XV века до н.э., передразнивая «Хазарский словарь» Милорада Павича. Ещё в номере у Бутузова напечатана первая часть статьи «Алхимия и психология», в которой герметический философ констатирует смерть психологии, отказавшейся от того, что когда-то являлось её корнем – психе (душа).
Редакция «Волшебной Горы» старается «рассматривать любой вопрос с точки зрения изначального духовного центра», играя на относительности критериев и анархической методологии. Попытка удержать такое равновесие сродни инъекции здравого смысла в эзотерическую мысль, чтобы последняя не вырождалась в «шизотерику», а неометафизика – в схоластический решебник на все случаи жизни и смерти. Однако какой будет новая метафизика – покажет отнюдь не будущее, а умершие надежды минувших эпох.
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-1
