МИХАИЛУ БОЙКО

Философская чистоплотность versus философское чистилище. Писать – пока хватает крови, – читать – пока хватает спермы, – и никто не уповает на помощь окружающих, потому что все повально увлечены самопознанием, – философ не может обмануться на примере со стороны – для этого существуют эксперты, – но если философу удаётся совместить в себе и дилетанта (с позиции которого философ заканчивает свой тупиковый путь), и эксперта (наверняка – философского текстолога (те же «подорожники»), но хотелось бы, чтобы среди них возобладал тип философского эндокринолога (в некрасивом лице того же Подороги)), – многие уповают на некомпетентность философов, которая кажется им авансом непризнанной потусторонности (а непризнанная потусторонность – почти что последнеродный грех, подлежащий отмене не иначе как на страшном суде), – но даже у них ещё можно наскрести и полуправды, и полулжи, – неочевидно, но факт!, – кто-то подсказывает философии её же несвоевременную смерть, – смерть от руки недобросовестного историка (например, Свасьяна), чей почерк сродни ощипанному петуху Диогена (помнится, как Эпштейна опустили студенты философского факультета МГУ, когда вместо совы на футболке их декана он попытался подсунуть им символику петуха, встающего спозаранку под стать философии «прото-», – как никак – а на дворе XXI век), – мы были врагами, а совсем недавно стали более чужими, чем некогда расставались, – между нами нет никакого будущего, поскольку оно у смерти, – не у пессимизма даже, монополию на который прибрала его же философия (эталон автореферентной нечистоплотности!), – что-то произошло между не-нами (между нашими Не-Я), – кто-то рассорился между нами, а нас об этом не предупредил, – и вот ходим мы такие неприкаянные вокруг нездешней ссоры, – переглядываемся друзьями, – по-неприятельски подмигиваем, – корчим фрейдистские гримасы, – напутствуем друг друга о настоящей вражде, – выслушиваем комплименты внутренней речи (один из нас и вовсе расщедрился на мысли вслух – так глубоко чтит он своё великое презрение, что не хочет давать ему призора в подсознании), – припадаем к груди друг друга и простукиваем свои резонаторные сердца, – и вот начинается обращение человека вперёд в зверя, – а не в одомашненного философа, – а одомашненного философа – в мизософское животное, – в состоянии ли современный человек вернуться к своим животным корням?, – не опростоволосилась ли его земная кожа?, – не засмеют ли его дикие звери, когда он вновь ступит на четвереньки?, – большинство видит в человеке больное животное (например, латентные ницшеанцы (если не латентные ницшеведы!), – меньше теоретики, а я бы сказал маркитанты ницшеанства, первый среди которых – Дмитрий Фьюче) – мы же (тут как тут Куклярский) предпочитаем говорить о здоровье сверхживотного (а философия сверхчеловека и Ницше и так уже на свалке истории философии, если за их комментирование взялись подонки вроде Делёза или Подороги), с которым уже вряд ли можно будет вернуться (с «вечным возвращением» в придачу) в прежнюю пищевую цепочку, – на лестницу животного царства, – со здоровьем, благодаря (а не вопреки!) которому инстинкт самоуничтожения переинстинктит первородный грех самосохранения, – именно первородный грех!, – в противном случае – не избежать помешательства среди животных, – один нашёл себе бездонную пизду (соразмерную неэрегированному фаллоцентризму, – кыш, упитанные мандавошки!, – вон из философии!), – ту самую дыру в бытии, которую Сартр раскусил в своей Симоне де Бовуар, – и успокоился, – другой – хуястый хуй (и отпала надежда в философствовании?), – и мирно уживаются эти несвоевременные герои за бортом творчества – оттуда им и дорога!, – но у нас новые гости – малеровские неоконы (не то что бы философские иконы (неоиконы?), но ведь и не философские идолы (страшная бессонница Бэкона)!, – а по преимуществу философские Никоны (а может быть, и того хуже – Нео-Никоны), подсуетившиеся на смерти философии, но, к своему же несчастью, не заметившие синдрома Свасьяна, уже к его счастью, оттенённого силиконовым философствованием (силиконософствованием!) Дугина (дугинератством!), возвестившего о её смерти постскриптум, а не анафемой, на чём настаивает модная ныне философия смерти философии, до которой ногой подать, но никто не желает выступать по ней пятой Ахиллеса, – все предпочитают ноги Антисфена. (Туда им и Подорога!)