ПРОЕКТ "СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ"
ОТРЫВОК ИЗ ИНТЕРВЬЮ ФИЛОСОФА НЕБЫТИЯ И АНТИЯЗЫКА АЛЕКСЕЯ СЕРГЕЕВИЧА НИЛОГОВА (В РАМКАХ ПРОЕКТА "СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ"). ОСЕНЬЮ 2006 ГОДА - В "ЛИТЕРАТУРНОЙ РОССИИ". ИНТЕРВЬЮ БРАЛ ДМИТРИЙ ФЬЮЧЕ, ВЛАДЕЛЕЦ САЙТА WWW.NIETZSCHE.RU

Алексей Сергеевич Нилогов (род. 1981) – современный русский философ. Организатор проекта «Современная русская философия», в рамках которого планируется выход монографии о современных русских философах – от Гиренка до Дугина, от Зиновьева до Руднева, от Ахутина до Подороги. Студент философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова. Автор трёх учебных пособий по русской филологии, посвящённых праславянскому языку и «Слову о полку Игореве». В настоящее время работает в русле экспериментальной семиотики (философия небытия, философия антиязыка, – по книге «Сплошной ressentiment (тенью странника)»).



– Алексей, в своей книге «Сплошной ressentiment» ты делаешь совершенно чудовищные замечания в адрес Ницше. Не спрятана ли за ними твоя любовь к нему?
– Главное – это избрать правильный метод, чтобы не раскидываться словами просто так.
– История твоего знакомства с Ницше? Ты прочёл все работы или что-то выборочно? И вообще, как тебе дался твой разговор с Ницше, как ты поговорил с ним?
– Сначала я познакомился с ним как со стереотипом, включая и связь его имени с фашистской идеологией. А потом начал читать, начал с «Еcce Нomo». Дальше – «Так говорил Заратустра», и, наконец, все остальные основные произведения. Он захватил меня своей манерой философствования, поскольку ни с чем подобным я ни разу не встречался. И хотя с афоризмами я, разумеется, был знаком, но это были скорее сентенции на некие житейские темы. Форма же ницшевского афоризма выделяется особо, афоризм Ницше под стать ницшеанству – ницшеанский, «ницшеанствующий».
– Название книги «Сплошной ressentiment» и её подзаглавие «тенью странника» напрямую указывают на Ницше как на со-автора. Тема «Ницше» проходит красной нитью сквозь весь текст, а полемика с ним, обращение к нему составляют добрую половину повествования. Как это понимать: как отклик, как рецензию, как противопоставление, как магнит, как молот, как что? Ты нападаешь, пародируешь или смотришь со стороны?
– Ницше здесь не столько красная нить, сколько красная тряпка. А тема ressentiment’а, на мой взгляд, является квинтэссенцией философствования как такового. Любое философствование – это уруинивание предшественников, чтобы на руинах их «мысли» создать нечто новое (хотя в последнее время «принцип руин» отрицается как постмодернистский принцип – здесь мы имеем дело с уруиниванием самого «принципа руин»). Моей книгой заимствована доброжелательная форма, а не содержание и не пафос ницшевского философствования (всё ещё впереди?). В этом смысле книга ревнует к философии, к стилю философствования против Ницше, против его монополии на такой способ философствования. Так реактивно, так взрывоопасно Ницше писал только в своей «Воли к власти». Моя же манера больше деструктимонная, основанная на постулате о деструктивной этимологии слова.
– Давай сначала поговорим о книге, а затем вернёмся к Ницше. В твоём тексте огромное количество новояза. Он буквально наводнён выдуманными тобой словами и игрой с языком.
– Да, именно игра с языком, игра в язык, а не пресловутые языковые игры, которые общеприняты в философии, преобладают в книге. «Мой стиль – русский язык», поэтому я безответственен за своё словотворчество. К тому же это подспудная попытка переиграть известный принцип бритвы Оккама (запрет на умножение сущностей без необходимости), ведь нереализованные сущности как раз и умножают рессентимент, способствуют накапливанию злобы и мстительности и могут выливаться в нечто особое, что, вырвавшись на свободу, уже ничто не остановит – даже ничто. Я не хотел бы, чтобы философская мысль была ограничена не столько русским языком, сколько языком вообще.
Русский язык – это и мой дискурс философствования. Я не вижу себя вне русского языка. Это является причиной того, что я не изучаю иностранные языки, о чём, кстати, советовал тот же Ницше, говоря, что человек, изучающий иностранный язык, лишается стилистических красот своего родного языка. В истории были две великие нации, которые стилистически пре-взошли все остальные, – это греки и французы, и именно эти нации не изучали иностранные языки, а совершенствовали свой собственный. Поэтому Ницше и сам постоянно обращается в языке за помощью к грекам и французам, постоянно критикует немцев за то, что они так и не создали ничего по-настоящему стилистического. (К слову, Карл Шпиттелер впоследствии не нашёл у Ницше ничего, кроме стилистики. Апломб Ницше – это исключительно филологическая переоценка ценностей, воля к власти – в филологии.) <...>



– Ты пишешь: «УСТАТЬ от Сартра». А ты бы получил удовольствие, если бы тебе сказали, что «УСТАЛИ от Нилогова»? Ты хочешь, чтобы люди, читая твою книжку, вовсе отучились читать?
– Надо обратить внимание на то, что под УСТАЛОСТЬЮ я понимаю просветлённую УСТАЛОСТЬ, – такой момент, когда ты заполнил свою пустоту каким-то светом, и эта заполненность больше не требует ничего другого, она самодостаточна. УСТАЛОСТЬ приобретает положительную окраску только тогда, когда она просветлена именно таким образом. Всё, что способно выразиться, не противоречит языку. Нельзя высказать ложь. Всё, что высказывается, не является ложью. Предоставляя возможность высказаться, мы осуществляем в языке нечто действительное. А то, что остаётся за пределами книги, – неподвластно в том числе и языку.
– А нельзя ли назвать твой стиль филологическим абсурдом, ибо вокруг каждого слова ты ищешь или создаёшь некое поле абсурда. И этот абсурд в итоге взрывается так, что просто уничтожает язык.
– Абсурд – это другое имя барьера стереотипа. Когда человек пытается зайти за какой-либо барьер или преодолеть стереотип, он попадает в поле нехоженых троп, нехоженых возможностей и тем самым опутывает себя этой атмосферой абсурда. Когда ничего не знакомо, когда всё ново, – тогда и возникает абсурд.
– У меня было ощущение, что все маски, которые приходят к тебе случайным образом, ты насильно засовываешь в текст
– Да, только маски эти не искусственные, а естественные. И я не знаю – какая из них настоящая. У Леца есть потрясающий афоризм: «Когда хамелеон у власти, цвета меняют окружение». У меня есть похожий образ, называемый Пигмалеон. Человек влюбляется в свою способность быть хамелеоном; некоторые предпочитают влюбляться во влюблённого Пигмалиона/Пигмалеона.
– За всем этим нагнетается марево деконструкции, нигилизма, небытия. Можно ли сказать, что за этой атмосферой в метафизическом смысле стоит попытка осознания/проникновения в такую область?
– Да, это попытка дать определение тому, чего нет. Языка не хватает как раз тогда, когда мыслишь о том, чего нет.
– У тебя есть твои личные подступы к небытию? Что лично для тебя означает этот конструкт, что он в тебе движет?
– Это попытка показать языку его место. Языку очень трудно оперировать тем, чего нет, но иногда ему это всё же удаётся. Когда ему это удаётся – ты находишься с языком на равных, поскольку именно ты натаскиваешь его на те области, на которые раньше его никто не натаскивал, а сам он не отваживался туда ступать. Это своеобразная охота за небытием, в которой язык используется как натаскиваемая борзая.
– Удачной ли бывает охота? Зверя-то чувствуешь?
– Потихоньку продвигается, языка всё ещё хватает. Зверя чувствую, но себя на его месте ещё лучше. <...>

ПОЛНОСТЬЮ ТЕКСТ ИНТЕРВЬЮ ПО АДРЕСУ: http://www.nietzsche.ru/texts/meet_nilogov.doc