|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-12-30 00:02:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Дневник читателя. Бродский. Том I
Идея простая и очевидная: прочитать насквозь всего Бродского, начиная от первого стихотворения и заканчивая последним, как метатекст, как роман, как историю одной жизни.
Это, кстати, сильно помогает продраться сквозь раннее рифмоплётство, особенно если знаешь даты и соотносишь с ними написанное.
Так, самым интересным оказывается конец тома, объединивший стихи 1964 и 1965 годов, когда Бродского судили и отправили в ссылку.
К вопросу о том нужно ли знать биографию пишущего - да, нужно. Но только в том случае, если сам текст оказывается не стопроцентным, недотягивает, требует дополнений извне.
Ранний Бродский насквозь риторичен, не оставляет ощущение, что всё это игра в стихи и в дискурсы, в жанры - с целью облагородить и приподнять жизнь, кажущуюся заурядной.
Библиотека общих поэтических мест пока только разминается для того, чтобы, наконец, освоив этот арсенал, воспарить над ним и от него отказаться.
Слишком уж велика и наглядна разница между автором и текстом; голоса как такового ещё почти не слышно, то есть, голос, разумеется, есть, но не тот, знакомый и узнаваемый, который мы ценим.
В конечном счёте, Бродский выписался, заполнив своей графоманией все возможные щели и полочки, плотно заполнив всю поэтическую систему (уподобленную периодической системе элементов Менделеева) таким экстенсивом, что не оставил никому (успев побыть всеми) ни единого шанса, выскоблив картон шестидесятнических декораций в стиле фильма "Король-Олень", до самого что ни на есть донца.
Бродский начинает развиваться там, где заканчивают расти другие - от соседей по ахматовскому детдому и до нынешних "поэтов первого ряда".
Ранний Бродский мыслит ритмом и размером, как Кушнер (то есть, буквально - мыслит, то есть, загоняет любую свою мысль в размер, после чего можно рифмовать что угодно и о чём угодно, буквализировав понятие "поэтического дневника"), ровно тут и остановившийся, не ставший углубляться в глубину, ну, или же, как Губанов, не мысливший, но токовавший на посылках у ритма; пасынок инерции.
Ранний Бродский прёт как танк, волочит стропы приёма за собой, пока ещё только этим приёмом и исчерпываясь.
Понятно откуда позже возникнут анжамбеманы: прививка "западной поэтики" (64-ый заканчивается циклом "старых английских песен", незадолго до этого возникает "Большая элегия Джонну Донну") и потому что ритмически монотонной гладкописью овладел в совершенстве, может писать её рулонами ("Шествие").
Безвременье: тотальный игнор советской власти (даже в текстах из ссылки аккуратным введением реалий) - в набоковской традиции продолжает непрерывную историю России как бы вне советского периода, хотя сам практически весь, как из воды, состоит из среднесоветской эпистолы.
Обобщает, подводит итог, но пока не сообщает или не делает ничего нового.
Отдельные удачные строчки в первой половине тома на прорывы не тянут, тонут в патоке и потоке общих мест.
К концу тома становится понятным почему.
Говорить следует об изменении и ускорении качества и скорости мысли, утверждающейся в чёткости и точности формулировок.
На смену экстравертной зависимости от ритма, размазывающего любые интеллектуальные свершения приходит (постепенно выкристаллизовывается) интровертная суггестия (независимость) опущенных и пропущенных звеньев, когда можно уже начинать говорить о философствовании и философии.
Прорывы становятся всё более частыми примерно с середины 1963-го, украшенного более-менее знакомыми текстами, входящими в классические подборки (хотя среди разреженного воздуха первого тома они выглядят как-то иначе - не островами, но клёцками), но и там, и тогда продолжает, на измор, брать объёмами ("Большая элегия Джонну Донну", "Исаак и Авраам", "Полевая эклога"), экстенсивом.
Так понимаешь: главное соотношениецены и качества формы и её наполнения, обеспеченность содержанием возникает или из-за коммуникативного аттракциона (как у метеметареалистов) или из-за предельного концентрата, втиснутого в формулы и формулировки (как у Мандельштама).
Понятно почему позже Бродский говорит о поэзии как о гигантском ускорителе сознания - собственно, этим он и начнёт заниматься в семидесятых и позже.
Новая повествовательность, связываемая с введением пронумерованных строф (маркирующих невозвратность и необходимость двигаться дальше, не кружить вокруг одного и того же места, но делать рывки, каждый раз начиная не с нуля, но с насыпанного в предыдущих "главках" уровня повествования) совпадает с началом преследований - стихотворением "Прощальная ода", написанном накануне высылки в январе и "Инструкцией заключённому" (написанном по дороге на север), "Чаша со змейкой", "Старому архитектору".
Хотя первым таким стихотворением (правда, пока без цифр) следует назвать "В семейный альбом" (стр.237) - "Не мы ли здесь, о посмотри", где впервые, ещё неотрефлексировано заявлен этот принцип поступательного невозврата.
Эскалация нарративного времени происходит на фоне реального безвременья ссылки. Театр для себя самого. Голый эскапизм. Вынужденная, вызванная бытовой насущностью, мера (следовательно, органическая, ненадуманная), что и оказывается самым ценным, так как является естественной частью тебя (и из тебя).
Типичный образец синхрона мысли и слова: полной параллельности скольжения (как в фигурном катании) или даже смыслового отставания, накапливающегося к финалу, не имеющего особого смысла и, целиком и полностью, зависящего от рифмы.
Типичный, так сказать, образец, молодого да раннего. С заговариванием, разбег которого лишает слова <любого> смысла.
Простите описанье чувств,
фальшивую и злую ноту,
всю болтовню, но больше - грусть,
за матушку её - длинноту.
Простите, что разверз сей хлев
пред Вами, Господи, простите.
Как будто, ног не отерев,
я в дом влезал... И не грустите:
ведь я-то помню свой оскал,
а также цену рифмованью,
а также всё, что здесь искал
в грошовом самобичьеваньи.
О не жалейте Ваших слов
о нас. Вы знаете ли сами,
что неубыточно любовь
делить Вам можно с небесами.
(стр. 235)
Идея простая и очевидная: прочитать насквозь всего Бродского, начиная от первого стихотворения и заканчивая последним, как метатекст, как роман, как историю одной жизни.
Это, кстати, сильно помогает продраться сквозь раннее рифмоплётство, особенно если знаешь даты и соотносишь с ними написанное.
Так, самым интересным оказывается конец тома, объединивший стихи 1964 и 1965 годов, когда Бродского судили и отправили в ссылку.
К вопросу о том нужно ли знать биографию пишущего - да, нужно. Но только в том случае, если сам текст оказывается не стопроцентным, недотягивает, требует дополнений извне.
Ранний Бродский насквозь риторичен, не оставляет ощущение, что всё это игра в стихи и в дискурсы, в жанры - с целью облагородить и приподнять жизнь, кажущуюся заурядной.
Библиотека общих поэтических мест пока только разминается для того, чтобы, наконец, освоив этот арсенал, воспарить над ним и от него отказаться.
Слишком уж велика и наглядна разница между автором и текстом; голоса как такового ещё почти не слышно, то есть, голос, разумеется, есть, но не тот, знакомый и узнаваемый, который мы ценим.
В конечном счёте, Бродский выписался, заполнив своей графоманией все возможные щели и полочки, плотно заполнив всю поэтическую систему (уподобленную периодической системе элементов Менделеева) таким экстенсивом, что не оставил никому (успев побыть всеми) ни единого шанса, выскоблив картон шестидесятнических декораций в стиле фильма "Король-Олень", до самого что ни на есть донца.
Бродский начинает развиваться там, где заканчивают расти другие - от соседей по ахматовскому детдому и до нынешних "поэтов первого ряда".
Ранний Бродский мыслит ритмом и размером, как Кушнер (то есть, буквально - мыслит, то есть, загоняет любую свою мысль в размер, после чего можно рифмовать что угодно и о чём угодно, буквализировав понятие "поэтического дневника"), ровно тут и остановившийся, не ставший углубляться в глубину, ну, или же, как Губанов, не мысливший, но токовавший на посылках у ритма; пасынок инерции.
Ранний Бродский прёт как танк, волочит стропы приёма за собой, пока ещё только этим приёмом и исчерпываясь.
Понятно откуда позже возникнут анжамбеманы: прививка "западной поэтики" (64-ый заканчивается циклом "старых английских песен", незадолго до этого возникает "Большая элегия Джонну Донну") и потому что ритмически монотонной гладкописью овладел в совершенстве, может писать её рулонами ("Шествие").
Безвременье: тотальный игнор советской власти (даже в текстах из ссылки аккуратным введением реалий) - в набоковской традиции продолжает непрерывную историю России как бы вне советского периода, хотя сам практически весь, как из воды, состоит из среднесоветской эпистолы.
Обобщает, подводит итог, но пока не сообщает или не делает ничего нового.
Отдельные удачные строчки в первой половине тома на прорывы не тянут, тонут в патоке и потоке общих мест.
К концу тома становится понятным почему.
Говорить следует об изменении и ускорении качества и скорости мысли, утверждающейся в чёткости и точности формулировок.
На смену экстравертной зависимости от ритма, размазывающего любые интеллектуальные свершения приходит (постепенно выкристаллизовывается) интровертная суггестия (независимость) опущенных и пропущенных звеньев, когда можно уже начинать говорить о философствовании и философии.
Прорывы становятся всё более частыми примерно с середины 1963-го, украшенного более-менее знакомыми текстами, входящими в классические подборки (хотя среди разреженного воздуха первого тома они выглядят как-то иначе - не островами, но клёцками), но и там, и тогда продолжает, на измор, брать объёмами ("Большая элегия Джонну Донну", "Исаак и Авраам", "Полевая эклога"), экстенсивом.
Так понимаешь: главное соотношение
Понятно почему позже Бродский говорит о поэзии как о гигантском ускорителе сознания - собственно, этим он и начнёт заниматься в семидесятых и позже.
Новая повествовательность, связываемая с введением пронумерованных строф (маркирующих невозвратность и необходимость двигаться дальше, не кружить вокруг одного и того же места, но делать рывки, каждый раз начиная не с нуля, но с насыпанного в предыдущих "главках" уровня повествования) совпадает с началом преследований - стихотворением "Прощальная ода", написанном накануне высылки в январе и "Инструкцией заключённому" (написанном по дороге на север), "Чаша со змейкой", "Старому архитектору".
Хотя первым таким стихотворением (правда, пока без цифр) следует назвать "В семейный альбом" (стр.237) - "Не мы ли здесь, о посмотри", где впервые, ещё неотрефлексировано заявлен этот принцип поступательного невозврата.
Эскалация нарративного времени происходит на фоне реального безвременья ссылки. Театр для себя самого. Голый эскапизм. Вынужденная, вызванная бытовой насущностью, мера (следовательно, органическая, ненадуманная), что и оказывается самым ценным, так как является естественной частью тебя (и из тебя).
Типичный образец синхрона мысли и слова: полной параллельности скольжения (как в фигурном катании) или даже смыслового отставания, накапливающегося к финалу, не имеющего особого смысла и, целиком и полностью, зависящего от рифмы.
Типичный, так сказать, образец, молодого да раннего. С заговариванием, разбег которого лишает слова <любого> смысла.
Простите описанье чувств,
фальшивую и злую ноту,
всю болтовню, но больше - грусть,
за матушку её - длинноту.
Простите, что разверз сей хлев
пред Вами, Господи, простите.
Как будто, ног не отерев,
я в дом влезал... И не грустите:
ведь я-то помню свой оскал,
а также цену рифмованью,
а также всё, что здесь искал
в грошовом самобичьеваньи.
О не жалейте Ваших слов
о нас. Вы знаете ли сами,
что неубыточно любовь
делить Вам можно с небесами.
(стр. 235)
