|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-01-07 17:12:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
В рабочий полдень
В моем редакционном кабинете стоит шкаф, под завязку забитый книгами, доставшимися по наследству.
Чего здесь только нет! На вскидку вытащил Гослитиздатовские "Униженные и оскорблённые", 1946-го года издания, "Писатель и самоубийство" Г. Чхартишвили и толстенный том стихов Беллы Ахмадулиной.
В недрах осталась пара собраний сочинений, каталоги (например, "Сотбиса" и самой большой ретроспективы Олега Кулика), масса нарядно изданных переводных романов, которые, почти уверен, никто никогда не откроет.
Они сдулись с этой своей праздничностью, состарились в этом шкафу, задохнулись в темноте и в пыли, несмотря на ум и умы, вложенные в их написание и обнародования. Несмотря на моду и недосягаемость в совершенно недавние годы поздней советчины и тотального дефицита.
Эта импровизированная, ни на что не претендующая библиотечка, хорошее, зело действенное средство против писательского самолюбия.
***
Производственный цикл невелик, но стоять не велит. Странное, смешанное с удивлением, чувство выхода на работу в ситуации, когда вся остальная страна гуляет. Нежится под одеялом, отходит от отходника.
А погода, точно специально, дабы подчеркнуть нежилую сущность офисных помещений, выморозила коридоры и направила все ветры со стороны платформы "Красный балтиец" в окна отдела культуры.
Народу в коридорах и на этажах мало, и народ этот демонстративно вялый, сонный - пока новогодние каникулы в России не закончался все имеют право быть сонными и вялыми на законных основаниях.
За окном кричит благим матом пробегающая на цырлах электричка.
Зона отчуждения, зарубцевавшаяся возле моста, кажется, даже летом покрыта трупной корочкой, что ж о ней говорить сейчас?
"Кого дорогой этой белой на чёрных санках повезли?"
Мне всегда казалось, что тема писателей-самоубийц слишком очевидна, слишком лежит на поверхности.
Школьником, в классе пятом-седьмом, я составлял картотеку писателей, покончивших.
Я тогда только и делал, что составлял картотеки и коллекции, писал стихи в тетрадь и раскладывал мир по полочкам, поэтому чтение моё было хаотичным, многообещающим.
Помню, например, большой том с жизнеописаниями римских пап, перечнём похороненных в Кремлёвской стене, списком случаев пропажи в Бермудском треугольнике самолётов и кораблей, двухтомную энциклопедию "Мифы народов мира", справочник всех лауреатов Нобелевской премии, серию "Музеи мира", атлас микрогосударств.
Меня интересовали наиболее яркие и интересные темы, с которыми сталкивается каждый человек, начинающий самостоятельную интеллектуальную жизнь: яркость и очевидность, по определению, лучше всего бросаются в глаза.
А потом ты вычищаешь своё внутреннее интеллектуальное пространство, точно ящики письменного стола, отказываясь от всего ненужного. Того, чем ты не пользуешься.
Так, таким образом, я отказывался от наиболее очевидных и прямолинейных тем, казавшихся мне слишком очевидными, и, оттого, лишёнными тайны, творческой потенциальности - ну, в самом деле, что из них ещё вытянешь?
Кому, в конце концов, нужен список замеченных над Невадой неопознанных летающих объектов?
Когда королём всех сборов случился "Титаник" Камерона, я, может быть, впервые задумался о силе заурядного и очевидного, ведь историю этой морской катастрофы я в деталях знал с детства, но никогда не придавал ей особого значения, как выхолощенной и плоской.
Точно так же и с писателями-самоубийцами - вскоре тема эта перестала быть мне интересной и я забросил картотеку. Я тогда ещё не читал ни "Психологию творчества", ни "Человек в поисках смысла", однако, интуитивно мне уже тогда казалось, что кроме фактуры, сведений из учебника, здесь особо ничего не накопаешь.
Когда вышла книга Чхартишвили я, помню, даже сильно удивился (как в "Бриллиантовой руке" Никулин говорил: "На его месте мог бы быть я...") умению превращать перегной во что-то стоящее. Умению и усидчивости, ибо для того, чтобы поднять очевидную какую-то тему нужна, прежде всего, усидчивость. Ведь если ничего нового нарыть или сформулировать невозможно, то тогда ты вынужден тупо идти по заранее расчерченному плану - и всё.
***
Цветы росли в оранжерее.
Их охраняли потолки.
Их корни сытые жирели,
и были лепестки тонки.
Их подсыпали горький калий
и множество других солей,
чтоб глаз анютин жёлто-карий
смотрел круглей и веселей.
Цветы росли в оранжерее.
Им дали света и земли
не потому, что их жалели
или надолго берегли.
Их дарят празднично на память,
но мне - мне страшно их судьбы,
ведь никогда им так не пахнуть,
как это делают сады.
Им на губах не оставаться,
им не раскачивать шмеля,
им никогда не догадаться,
что значит мокрая земля.
***
Аэропорт изнутри узнаёшь только в день вылета. В день прилёта, центробежно, по прямой, стремишься выкатиться, вместе с багажом из самораспахивающихся стеклянных дверей, поскорее наружу. Точно, поставлен на счётчик.
Отправляясь же восвосли, заезжаешь пораньше, ухаешь прорву времени, вынужденно свободного и ничем не заполненного, вот и знакомишься в аэропортом, точно в первый раз видишь.
А он всегда и есть - как первый; так как, покидая, тут же забываешь, вытираешь из памяти, вытесняешь повседневными впечатлениями. Вспоминаешь лишь когда снова следует куда-то лететь, возвращаешься в исходное состояние, застрявшее где-то внутри нутряного архива, выкликаешь файл, актуализируешь его.
Чердаинский аэропорт пуст и бесприютен. Он всегда казался мне малообжитым, непропорционально мраморным и, оттого, холодным, а теперь-то особенно.
Один только огромный цокольный этаж, на котором нет ничего, кроме туалетов, поражает воображение звенящей пустотой и громко ухающей сортирной дверью, стоит всего Линча.
А тут ещё морозы, сугробы, тотальное белое отсутствие и ровное-ровное послепраздничное утро, состоящее из отмененного бытия.
Такое ощущение, что все здесь - и служащие, и пассажиры, прикидываются, разыгрывают пьесу, а не летят куда-то, не улетают.
***
Старожилы говорят, что всё зависит от розы ветров, в которую воткнут корпус; однако, цветы ветра давно облетели, оставив только шипы. Летом здесь жарко, а то и душно, сейчас же - атмосфера вытрезвителя с высокими потолками и большими окнами, которые конопатили, конопатили, да невыконопатили.
Первый признак того, что работа ещё не устаканилась внутри и не воспринимается на автомате, как нечто само собой разумеющееся, это то, что я каждый раз забываю про еду (одно из самых больших неудобств здесь - отсутствие столовой).
Попадая в магазин, заботишься об удовлетворении бытовой надобы, но не офисной, о которой, чаще всего, вспоминаешь по дороге на службу. Ну или же не вспоминаешь вовсе, покуда не проголодаешься (задумчиво заваривает "Доширак").
***
Вообще, любой аэропорт, с его идеей внезапного возникновения подробно обжитого городского пространства, где-то за скобками мегаполиса, совсем уже вовне, среди полей, лесов, мелкого кустарника, выглядит слегка подкорректированным (в сторону реальности) видением, сотканным из тумана, кумаром, наподобие пустынного, миражом.
Де, как же так, ведь, по сути, здесь должна быть область, левые какие-то городки, мимо которых ужом прошмыгивает сопливая электричка.
Или так: явление полёта настолько странно и неочевидно, что каждый раз поражаешься, де, не со мной происходит, снова и снова чувствуешь смещение реальности и изменённость сознания.
Оттого и кумар. Отсюда и дымка.
В моем редакционном кабинете стоит шкаф, под завязку забитый книгами, доставшимися по наследству.
Чего здесь только нет! На вскидку вытащил Гослитиздатовские "Униженные и оскорблённые", 1946-го года издания, "Писатель и самоубийство" Г. Чхартишвили и толстенный том стихов Беллы Ахмадулиной.
В недрах осталась пара собраний сочинений, каталоги (например, "Сотбиса" и самой большой ретроспективы Олега Кулика), масса нарядно изданных переводных романов, которые, почти уверен, никто никогда не откроет.
Они сдулись с этой своей праздничностью, состарились в этом шкафу, задохнулись в темноте и в пыли, несмотря на ум и умы, вложенные в их написание и обнародования. Несмотря на моду и недосягаемость в совершенно недавние годы поздней советчины и тотального дефицита.
Эта импровизированная, ни на что не претендующая библиотечка, хорошее, зело действенное средство против писательского самолюбия.
***
Производственный цикл невелик, но стоять не велит. Странное, смешанное с удивлением, чувство выхода на работу в ситуации, когда вся остальная страна гуляет. Нежится под одеялом, отходит от отходника.
А погода, точно специально, дабы подчеркнуть нежилую сущность офисных помещений, выморозила коридоры и направила все ветры со стороны платформы "Красный балтиец" в окна отдела культуры.
Народу в коридорах и на этажах мало, и народ этот демонстративно вялый, сонный - пока новогодние каникулы в России не закончался все имеют право быть сонными и вялыми на законных основаниях.
За окном кричит благим матом пробегающая на цырлах электричка.
Зона отчуждения, зарубцевавшаяся возле моста, кажется, даже летом покрыта трупной корочкой, что ж о ней говорить сейчас?
"Кого дорогой этой белой на чёрных санках повезли?"
Мне всегда казалось, что тема писателей-самоубийц слишком очевидна, слишком лежит на поверхности.
Школьником, в классе пятом-седьмом, я составлял картотеку писателей, покончивших.
Я тогда только и делал, что составлял картотеки и коллекции, писал стихи в тетрадь и раскладывал мир по полочкам, поэтому чтение моё было хаотичным, многообещающим.
Помню, например, большой том с жизнеописаниями римских пап, перечнём похороненных в Кремлёвской стене, списком случаев пропажи в Бермудском треугольнике самолётов и кораблей, двухтомную энциклопедию "Мифы народов мира", справочник всех лауреатов Нобелевской премии, серию "Музеи мира", атлас микрогосударств.
Меня интересовали наиболее яркие и интересные темы, с которыми сталкивается каждый человек, начинающий самостоятельную интеллектуальную жизнь: яркость и очевидность, по определению, лучше всего бросаются в глаза.
А потом ты вычищаешь своё внутреннее интеллектуальное пространство, точно ящики письменного стола, отказываясь от всего ненужного. Того, чем ты не пользуешься.
Так, таким образом, я отказывался от наиболее очевидных и прямолинейных тем, казавшихся мне слишком очевидными, и, оттого, лишёнными тайны, творческой потенциальности - ну, в самом деле, что из них ещё вытянешь?
Кому, в конце концов, нужен список замеченных над Невадой неопознанных летающих объектов?
Когда королём всех сборов случился "Титаник" Камерона, я, может быть, впервые задумался о силе заурядного и очевидного, ведь историю этой морской катастрофы я в деталях знал с детства, но никогда не придавал ей особого значения, как выхолощенной и плоской.
Точно так же и с писателями-самоубийцами - вскоре тема эта перестала быть мне интересной и я забросил картотеку. Я тогда ещё не читал ни "Психологию творчества", ни "Человек в поисках смысла", однако, интуитивно мне уже тогда казалось, что кроме фактуры, сведений из учебника, здесь особо ничего не накопаешь.
Когда вышла книга Чхартишвили я, помню, даже сильно удивился (как в "Бриллиантовой руке" Никулин говорил: "На его месте мог бы быть я...") умению превращать перегной во что-то стоящее. Умению и усидчивости, ибо для того, чтобы поднять очевидную какую-то тему нужна, прежде всего, усидчивость. Ведь если ничего нового нарыть или сформулировать невозможно, то тогда ты вынужден тупо идти по заранее расчерченному плану - и всё.
***
Цветы росли в оранжерее.
Их охраняли потолки.
Их корни сытые жирели,
и были лепестки тонки.
Их подсыпали горький калий
и множество других солей,
чтоб глаз анютин жёлто-карий
смотрел круглей и веселей.
Цветы росли в оранжерее.
Им дали света и земли
не потому, что их жалели
или надолго берегли.
Их дарят празднично на память,
но мне - мне страшно их судьбы,
ведь никогда им так не пахнуть,
как это делают сады.
Им на губах не оставаться,
им не раскачивать шмеля,
им никогда не догадаться,
что значит мокрая земля.
***
Аэропорт изнутри узнаёшь только в день вылета. В день прилёта, центробежно, по прямой, стремишься выкатиться, вместе с багажом из самораспахивающихся стеклянных дверей, поскорее наружу. Точно, поставлен на счётчик.
Отправляясь же восвосли, заезжаешь пораньше, ухаешь прорву времени, вынужденно свободного и ничем не заполненного, вот и знакомишься в аэропортом, точно в первый раз видишь.
А он всегда и есть - как первый; так как, покидая, тут же забываешь, вытираешь из памяти, вытесняешь повседневными впечатлениями. Вспоминаешь лишь когда снова следует куда-то лететь, возвращаешься в исходное состояние, застрявшее где-то внутри нутряного архива, выкликаешь файл, актуализируешь его.
Чердаинский аэропорт пуст и бесприютен. Он всегда казался мне малообжитым, непропорционально мраморным и, оттого, холодным, а теперь-то особенно.
Один только огромный цокольный этаж, на котором нет ничего, кроме туалетов, поражает воображение звенящей пустотой и громко ухающей сортирной дверью, стоит всего Линча.
А тут ещё морозы, сугробы, тотальное белое отсутствие и ровное-ровное послепраздничное утро, состоящее из отмененного бытия.
Такое ощущение, что все здесь - и служащие, и пассажиры, прикидываются, разыгрывают пьесу, а не летят куда-то, не улетают.
***
Старожилы говорят, что всё зависит от розы ветров, в которую воткнут корпус; однако, цветы ветра давно облетели, оставив только шипы. Летом здесь жарко, а то и душно, сейчас же - атмосфера вытрезвителя с высокими потолками и большими окнами, которые конопатили, конопатили, да невыконопатили.
Первый признак того, что работа ещё не устаканилась внутри и не воспринимается на автомате, как нечто само собой разумеющееся, это то, что я каждый раз забываю про еду (одно из самых больших неудобств здесь - отсутствие столовой).
Попадая в магазин, заботишься об удовлетворении бытовой надобы, но не офисной, о которой, чаще всего, вспоминаешь по дороге на службу. Ну или же не вспоминаешь вовсе, покуда не проголодаешься (задумчиво заваривает "Доширак").
***
Вообще, любой аэропорт, с его идеей внезапного возникновения подробно обжитого городского пространства, где-то за скобками мегаполиса, совсем уже вовне, среди полей, лесов, мелкого кустарника, выглядит слегка подкорректированным (в сторону реальности) видением, сотканным из тумана, кумаром, наподобие пустынного, миражом.
Де, как же так, ведь, по сути, здесь должна быть область, левые какие-то городки, мимо которых ужом прошмыгивает сопливая электричка.
Или так: явление полёта настолько странно и неочевидно, что каждый раз поражаешься, де, не со мной происходит, снова и снова чувствуешь смещение реальности и изменённость сознания.
Оттого и кумар. Отсюда и дымка.
