|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-02-08 21:40:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Метель
Возле метро, почти всегда, стоит старушка, просит милостыню, дайбогздоровья всем желает. Иногда она делает вид, что торгует цветами, но чаще всего кликушествует в полголоса.
Там же, почти всегда, стоит человек-бутерброд, в мегафон рекламируя преимущества своего обувного салона. Сегодня, когда я спускался вниз, мело так, что путались не только следы постоянно сужающихся, кровяными сосудами с холестерином, тропинок, но и голоса.
На какое-то мгновение мне показалось в набухшей от снега, темноте, что бабулька взяла в руки мегафон и бормочет своё вечное дайбогздоровья в мегафон.
В переходе с Театральной на Охотный ряд, ровно посредине, стоял парень в белой куртке и пел: "Моя Маруся". Милостыни не просил, просто стоял и вопил. Видимо, от избытка чувств. Пьяный.
Но не вихлялся, а стоял на одном месте и целенаправленно выкрикивал слова в толпу, точно лозунги (хотя и без остервенения).
И даже среди многоэтажек чувствуешь себя как в деревне, чего уж говорить об особняках, осколками разлетевшихся по центру.
Метель это движуха внутри движухи; город внутри города, застящий глаза. Москвичи и гости столицы - заложники того самого стокгольмского синдрома, жертвы, чувствующие кровную связь со своим мучителем: после Москвы в другой город уже не вернёшься, уже не заедешь.
Но не потому, что в Москве так хорошо; здесь просто плотная жизнь, в которой, разгребая сопротивляющиеся обстоятельства, ты и реализуешься.
Вот, собственно говоря, на эту самореализацию мы все и ведёмся, клюём, золотые рыбки; самореализация, убивающая нас и делающая сильнее, из-за чего, ты и умираешь, если не пересидишь, сильным-сильным.
Тянет, ведь, как на покурить, хотя, повторюсь, ничего хорошего; просто когда сложно - ты как бы есть, тебя как бы больше - снег сыплет тебе в лицо, лепит твой профиль, тут же таящий и стекающий по щекам, превращаясь не в пар, но в слова.
Города не видно, одно белым-бело на всём белом свете; только внутри у тебя нет этого плавного мельтешения; идёшь сквозь сплошной белый снег локальными чёрными контурами.
И вокруг точно такие же чёрные полые люди к метро бредут за светом, туда, где граница почти стирается. Как на картинах Дали.
Город забит склеротическими бляшками; холестирин зашкаливает; снег скрадывает подробности Триумф-Палаца, в завьюженной, наэлектризованной снегом, ночи выглядящего стартующей ракетой, чей взлёт отложен, акосмонавты пацаны-то не знают.
Возле метро, почти всегда, стоит старушка, просит милостыню, дайбогздоровья всем желает. Иногда она делает вид, что торгует цветами, но чаще всего кликушествует в полголоса.
Там же, почти всегда, стоит человек-бутерброд, в мегафон рекламируя преимущества своего обувного салона. Сегодня, когда я спускался вниз, мело так, что путались не только следы постоянно сужающихся, кровяными сосудами с холестерином, тропинок, но и голоса.
На какое-то мгновение мне показалось в набухшей от снега, темноте, что бабулька взяла в руки мегафон и бормочет своё вечное дайбогздоровья в мегафон.
В переходе с Театральной на Охотный ряд, ровно посредине, стоял парень в белой куртке и пел: "Моя Маруся". Милостыни не просил, просто стоял и вопил. Видимо, от избытка чувств. Пьяный.
Но не вихлялся, а стоял на одном месте и целенаправленно выкрикивал слова в толпу, точно лозунги (хотя и без остервенения).
И даже среди многоэтажек чувствуешь себя как в деревне, чего уж говорить об особняках, осколками разлетевшихся по центру.
Метель это движуха внутри движухи; город внутри города, застящий глаза. Москвичи и гости столицы - заложники того самого стокгольмского синдрома, жертвы, чувствующие кровную связь со своим мучителем: после Москвы в другой город уже не вернёшься, уже не заедешь.
Но не потому, что в Москве так хорошо; здесь просто плотная жизнь, в которой, разгребая сопротивляющиеся обстоятельства, ты и реализуешься.
Вот, собственно говоря, на эту самореализацию мы все и ведёмся, клюём, золотые рыбки; самореализация, убивающая нас и делающая сильнее, из-за чего, ты и умираешь, если не пересидишь, сильным-сильным.
Тянет, ведь, как на покурить, хотя, повторюсь, ничего хорошего; просто когда сложно - ты как бы есть, тебя как бы больше - снег сыплет тебе в лицо, лепит твой профиль, тут же таящий и стекающий по щекам, превращаясь не в пар, но в слова.
Города не видно, одно белым-бело на всём белом свете; только внутри у тебя нет этого плавного мельтешения; идёшь сквозь сплошной белый снег локальными чёрными контурами.
И вокруг точно такие же чёрные полые люди к метро бредут за светом, туда, где граница почти стирается. Как на картинах Дали.
Город забит склеротическими бляшками; холестирин зашкаливает; снег скрадывает подробности Триумф-Палаца, в завьюженной, наэлектризованной снегом, ночи выглядящего стартующей ракетой, чей взлёт отложен, а
