Профсоюзы - школа коммунизма

Все формализуется, с одной стороны, как бы кристаллизуется и очищается от навоза и соломы, но, с другой, выхолащивается, наполняясь мутирующим содержанием
Корпоративная культура, в которую страна погружается точно в новое время года, приходит на смену не до конца изжитой крестьянской общине и советской социальной механистичности, являясь прямой их наследницей.
Суповой Антропологический набор свойств и качеств остался прежним, однако, получил (получает) новые структуры для заполнения - старые мехи, неизбывное похмелье.
Вот и выходит, что содержание одно и то же, но формы его про-явления разные.
Наш человек, или, как раньше говорили, интеллигент в первом поколении (имея ввиду, чаще всего, горожанина, родившегося у переехавших из деревни, пригорода или заводской слободы) остался тем же самым homo soveticus'oм, выучившим заковыки шопинга и отдыхающем в Турции.
Корпоративная культура это когда железные киоски с Амаретто и спиртом "Рояль" меняются на мини-маркеты шаговой доступности, в которых продаются продукты корпоративной деятельности, широко разрекламированные медиа-корпорациями, за которыми ходят покупатели из бывших посёлков городского типа, районных и областных центров, гастрабайтеры.
Просто раньше корпорация была одна, единая и всемогущая, теперь же их - множество превеликое (причём каждая из них стремится к замкнутости монады) и всю жизнь можно прожить перетекая из одной монады в другую - следствие тотальной раздробленности и отсутствия единого информационного поля, на смену которого очень скоро придёт (должна придти) единая база данных.
Корпоративность заменяет отсутствие гражданского общества и общественного мнения (люди группируются, подобно стриптизёрам) вокруг шестов, вокруг них кристаллизуя свои усилия), погружая страну во мглу ещё большей полярной (если не космической) разобщённости.


Совок воспитал не коллективиста и интернационалиста, но законченного, закоренелого индивидуалиста, чётко осознающего границу между своим и общим, чужим и чужеродным, спасающегося подводным плаваньем за закрытыми дверьми; внутреннего эмигранта, фильтрующего базар и легко перешагивающего через шизофреническую раздвоенность между надобой профкома и своими собственными устремлениями.
Греческая трагедия между усилиями рока и биографией превратилась в мелодраму лишения работы, ломки карьеры и дополнительных усилий по добыванию пропитания и благ (машины, квартиры, детского сада).
"Боюсь реперссий", сказал мне коллега на весьма невинное предложение даже не нарушить кодекс корпоративных правил, но сделать что-то совершенно вне его границ лежащее - поступок per se свободного человека. Точно сейчас времена глухой сталинщины и за свободомыслие (которое хрен кто ещё и заметит, так как все только собой и заняты) могут отправить в лагеря.
Язык, между тем, не хочет замечать перемен и новых клише, измельчания масштаба (у каждого свой чемодан), настаивая на тотальной вовлечённости в происходящую корпоративность и, следовательно, безграничности происходящего - то есть это не игра и уже более не роль, не карнавал с надеванием новых масок - давая голове надежду на методологию сопротивления, на метод.
Я категорически против пошлой идеи исторической цикличности - ведь каждое событие создаётся уникальной розой ветров, состоящих из уникального набора причин, а, главное, следствий, расходящихся и ложащихся, каждый раз в совершенно новой какой-то конфигурации.
Циклов никаких нет, но есть стабильность человеческого организма, его реакций: если холодно, мёрзнешь, если голодно, ешь.
Французский документальный фильм о том, как Солженицын писал "Архипелаг ГУЛАГ", показанный вчера по "Культуре" и том записок Лидии Гинзбург, помогает нащупать если не выход, то, хотя бы, способ существования.