Воспоминание к воспоминанию

"Фугу смерти" Пауля Целана, одно из самых сильных моих поэтических откровений, первый раз я услышал, а не прочитал. Я дружил с одной девочкой, её звали Таня, и она дала мне кассету с лёгкой музыкой, и там женский голос, очень приятный, читал странный текст, который так мне понравился, что я его с кассеты переписал в театрадку с красной клеенчатой обложкой, и принялся заучивать наизусть. Правда, я тогда ещё не знал, кто его автор и пытался вычислить. А спрашивать было неудобно - так как запись на кассете была личного свойства, вроде бы, как в чужую жизнь вмешиваешься и всё такое (потом этот же женский голос выяснял на этой кассете отношения с пяным мужем), и я очень долго не знал, что это за текст.


И мы готовились к экзаменам, а по телевизору во всю шла олимпиада или чемпионат мира по футболу, а у меня был друг, Дима Шахов и мы вместе, типа, готовились... потому что в нашем подъезде на четвёртом этаже пустовала квартира, которую давали сторожить Марине со второго этажа (моей будущей супружнице, то есть), ну и мы там, на четвертом этаже, втроём и зажигали. Весьма целомудренно, врочем. Да и алкоголя я что-то не помню. Тогда Шахов влюбился в Марину или чуть позже, уже и не упомню.
И когда я ушёл в армию, они стали меня сильно ждать. То есть, очень сильно ждали. А когда я из армии пришёл, то, так получилось, что Шахова отправили в казахский стройбат, пост сдал, пост принял, и ситуация ещё раз отложилась на полтора года.

А потом Дима пришёл, и всем стало как-то нервно, потому что я к Марине хорошо относился, и к Шахову-хоккеисту хорошо относился, а они, соответственно, ко мне хорошо относились. И вот мы так какое-то время мотали друг другу нервы, потому что Марина не могла определиться кто лучше, и к кому её больше тянет. И я дёргался, уходил куда-то, Шахов, значит, тоже себя непонятно вёл, переживал, наверное.

И вот однажды мы сидели втроём и решили, что раз уж так случилось, что никто уйти не может, ну, давайте, что ли, тогда существовать втроём. А втроём это секс значит. И мы с Шаховым начали Марину с двух сторон наглаживать, ласкать, то есть.

Она некоторое время к своим чувствам прислушивалась, а потом как закричит - нет, кричит, я так не могу, я собственница - хорошо так её голос этот помню - потому что мы маленькие тогда были, дурачки неопытные, эксперимент свой затеять предприняли насухую, то есть, даже без капли спиртного. Вот всё и увяло в одно мгновение.

Когда Маринка про чувство собственничества закричала, то мы тут же руки опустили, будто бы только того и ждали. Мол, поставили галочку, сделали попытку, но раз ничего не произошло, значит, так тому и быть. А вот если бы в тот раз всё получилось, вполне возможно, что жизни наши сложились бы теперь совершенно иначе.

Потому что вскоре я сбежал от Шахова и Марины к Марине Макаровой, которая жила в общаге филфака и надо было так случиться, что к тому времени у Макаровой завёлся Гаврилов, про которого я некоторое время ничего не знал. Так я угодил из одного треугольника прямым ходом в другой треугольник (прямо как Геннадий Рождественский). Но главным треугольником в моей жизни был не этот, второй, а следующий, третий.

И уже потом, поплутав, мы с Мариной расписались на несколько лет, но это воспоминание к "Фуге смерти" уже не имеет никакого отношения.

Шахова я теперь вижу раза два в год, когда он, проезжая мимо, сигналит мне и подвозит до театра. Стал бизнесменом, крутой дядька с золотыми зубами, производит хлеб и металлические двери, кажется, так. Ничуть внутренне не изменился, застенчивый хоккеист-интеллектуал. С Мариной мы видимся ещё реже. Хотя и перезваниваемся время от времени. Вот Марина сильно изменилась (разве что, кроме голоса), впрочем, я писал об этом недавно.