|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-03-01 01:28:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
"Немецкий реквием" Брамса. РНО. Плетнёв. Зал Ч
Брамс собрал ожидаемый аншлаг, пришлось сидеть на палатях, из-за чего оказываешься будто внутри музыки.
Московский академический камерный Хор Владимира Минина, два солиста - сопрано Венера Гимадиева и баритон Константин Шушаков, орган и оркестр в полной выкладке. То есть, полный боекомплект.
Дирижировал Плетнёв привычным для себя образом: достаточно скупо, однако, посадка на палатях позволяла видеть мимику его проживания; обходясь без партитуры, Плетнёв пропевает с хором и с солистами каждое лютеровское слово. Играя желваками.
Так же видно какие фрагменты оратории особенно интересны дирижёру и его соратникам, а какие проигрываются для соединения ложных финалов с последующими за ними новыми флуктуациями.
В этот раз Плетнёв (в отличие от барочной интерпретации Курентзиса) развернул "Немецкий реквием" в сторону ХХ века, находя в Брамсе и перелистывая в нём, страница за страницей, последышей - от Рихарда Штрауса до Нино Рота и даже Филипа Гласса.
Это гармоничное, сбалансирование и тщательно выстроенное (слегка академически тяжеловесное) сочинение, тем не менее, будто бы забывает закрыть вторую скобку, раскачивая привычную симметрию и "отменяя" акценты - катарсис, таким образом, отменяется; трагическое меняется на мелодраматическое - последние слова никак не выговариваются, снимаются, уступая место медленным затуханиям.
Типическое "печаль моя светла" меняется на мерное убаюкивание, плавное исчезновение, рассеивание. Скотомизацию.
Смотришь на оркестр, буквально нависая над барабанщиком, таким торжественным, точно он - палач (я представляю, что телефон выскальзывает у меня из пальцев и бьёт его по темечку), и уже не можешь отвлечься от разглядывая лысин и почеркушек в нотах, от толстухи, во время игры широко расставившей ноги, от сумок и ридикюлей музыкантов и фасонов туфель скрипачей; от физиологии и физиологичности оркестра; звучание которого густым паром валит к потолку, так и не испаряясь.
Закрываешь глаза, чтобы отвлечься и тогда начинает казаться, что на большом серебренном блюде, покрытом мелкой испариной, ворочается туша кита.
Или это "Титаник", рассекая холодную зелень волн, на всех порах движется к встрече с айсбергом.
Ближе к концу, когда и солисты уже отпели и хор, посидев на корточках, снова поднялся и начал петь стоя, понимаешь, что речь должна идти не о предмете, преодолевающем природные препятствия, но о самой стихии, воздушной или же, всё-таки, водной - многослойной, затейливо переливающейся влияниями и внутренними вливаниями.
Открываешь глаза и снова видишь как Плетнёв собирает группы в единое целое, скрепляя звучание закулисным органом.
Первые и вторые скрипки идут в намеренный разнобой, догоняя друг друга и тогда свет словно бы поднимается с непрозрачной глубины и выходит наружу; флейты и кларнеты итожат ландшафты момента, фиксируют их на мгновение, дабы затем, секунду спустя, водный профиль рассыпался в брызги.
Близость к музыке позволяет оценить красоту и чистоту духовых - в РНО они особенно свежие, терпкие и, при этом, тактичные, аккуратные.
Контрабасисты, как это обычно бывает на концертах РНО в Зале Чайковского, подпирают левый край сцены, а я смотрю за смотрительницей, вставшей у крайнего левого выхода - она стоит, отгороженная от амфитеатра стеной и слушает музыку. Внимательно слушает, опираясь на стену.
Я начинаю думать об этой билетёрше, которая слушает все концерты, совпадающие с её дежурствами (два через один). Какие-то коллективы (композиторы, программы) ей нравятся, какие-то кажутся непонятными.
Ей нравятся ансамбли народного танца, вечера романса, выступления Жванецкого; симфоническая музыка нравится ей реже, она ещё не вывела закономерностей, однако, уже отличает Российский Национальный, ну, скажем, от "Новой России" или Капеллы Полянского. Хотя, да, хоровые концерты она тоже слушает с особенным удовольствием и тогда забывает про голод и хронические болезни. Синяя блузка и что-то типа голубого передника, бейджик.
Она удивляется как люди могут платить такие деньги за такие билеты, иногда она подсчитывает какая экономия выходит оттого, что все представления доступны ей за бесплатно - пересчитает выручку за продажу программок, сдаст деньги и, пока звучит что-то непонятное, подсчитывает сколько заработала.
Приплюсовывает, пока не втянется в звучание, которое, точно опьянение, расползается по телу медленным жаром, скапливается, смешиваясь с усталостью, в ногах.
И это хоть как-то компенсирует незначительность жалованья, долгую дорогу в полупустом, простуженном метро, холод в углах тёмной прихожей, одиночество, живущее в пододеяльнике и в холодильнике. А ещё одиночество, несмотря на любимых внуков, живёт на закупоренном на зиму балконе, на книжных полках, которые она постоянно протирает так, что пыль не успевает скапливаться, и в ванной комнате, выкрашенной в цвет сиротского одеяльца. У неё мало мебели и вещей, предметов, лишь самое необходимое, без чего просто нельзя обойтись.
Она не знает какая из двух её жизней более настояща, но не из-за того, что очень любит музыку, она просто её слушает, впитывает как губка, раз уж выдалась такая возможность.
"Немецкий реквием" Брамс посвятил памяти своей матери; хотя писал он его больше десяти лет, начав сразу же после смерти Шумана; возможно, поэтому женский голос звучит здесь тише чем все остальные составляющие. А, может быть, Венера Гимадиева просто пела, повернувшись в противоположную от нас сторону?
Я пытаюсь представить как выглядела мать Брамса, но не могу, не могу.
Брамс собрал ожидаемый аншлаг, пришлось сидеть на палатях, из-за чего оказываешься будто внутри музыки.
Московский академический камерный Хор Владимира Минина, два солиста - сопрано Венера Гимадиева и баритон Константин Шушаков, орган и оркестр в полной выкладке. То есть, полный боекомплект.
Дирижировал Плетнёв привычным для себя образом: достаточно скупо, однако, посадка на палатях позволяла видеть мимику его проживания; обходясь без партитуры, Плетнёв пропевает с хором и с солистами каждое лютеровское слово. Играя желваками.
Так же видно какие фрагменты оратории особенно интересны дирижёру и его соратникам, а какие проигрываются для соединения ложных финалов с последующими за ними новыми флуктуациями.
В этот раз Плетнёв (в отличие от барочной интерпретации Курентзиса) развернул "Немецкий реквием" в сторону ХХ века, находя в Брамсе и перелистывая в нём, страница за страницей, последышей - от Рихарда Штрауса до Нино Рота и даже Филипа Гласса.
Это гармоничное, сбалансирование и тщательно выстроенное (слегка академически тяжеловесное) сочинение, тем не менее, будто бы забывает закрыть вторую скобку, раскачивая привычную симметрию и "отменяя" акценты - катарсис, таким образом, отменяется; трагическое меняется на мелодраматическое - последние слова никак не выговариваются, снимаются, уступая место медленным затуханиям.
Типическое "печаль моя светла" меняется на мерное убаюкивание, плавное исчезновение, рассеивание. Скотомизацию.
Смотришь на оркестр, буквально нависая над барабанщиком, таким торжественным, точно он - палач (я представляю, что телефон выскальзывает у меня из пальцев и бьёт его по темечку), и уже не можешь отвлечься от разглядывая лысин и почеркушек в нотах, от толстухи, во время игры широко расставившей ноги, от сумок и ридикюлей музыкантов и фасонов туфель скрипачей; от физиологии и физиологичности оркестра; звучание которого густым паром валит к потолку, так и не испаряясь.
Закрываешь глаза, чтобы отвлечься и тогда начинает казаться, что на большом серебренном блюде, покрытом мелкой испариной, ворочается туша кита.
Или это "Титаник", рассекая холодную зелень волн, на всех порах движется к встрече с айсбергом.
Ближе к концу, когда и солисты уже отпели и хор, посидев на корточках, снова поднялся и начал петь стоя, понимаешь, что речь должна идти не о предмете, преодолевающем природные препятствия, но о самой стихии, воздушной или же, всё-таки, водной - многослойной, затейливо переливающейся влияниями и внутренними вливаниями.
Открываешь глаза и снова видишь как Плетнёв собирает группы в единое целое, скрепляя звучание закулисным органом.
Первые и вторые скрипки идут в намеренный разнобой, догоняя друг друга и тогда свет словно бы поднимается с непрозрачной глубины и выходит наружу; флейты и кларнеты итожат ландшафты момента, фиксируют их на мгновение, дабы затем, секунду спустя, водный профиль рассыпался в брызги.
Близость к музыке позволяет оценить красоту и чистоту духовых - в РНО они особенно свежие, терпкие и, при этом, тактичные, аккуратные.
Контрабасисты, как это обычно бывает на концертах РНО в Зале Чайковского, подпирают левый край сцены, а я смотрю за смотрительницей, вставшей у крайнего левого выхода - она стоит, отгороженная от амфитеатра стеной и слушает музыку. Внимательно слушает, опираясь на стену.
Я начинаю думать об этой билетёрше, которая слушает все концерты, совпадающие с её дежурствами (два через один). Какие-то коллективы (композиторы, программы) ей нравятся, какие-то кажутся непонятными.
Ей нравятся ансамбли народного танца, вечера романса, выступления Жванецкого; симфоническая музыка нравится ей реже, она ещё не вывела закономерностей, однако, уже отличает Российский Национальный, ну, скажем, от "Новой России" или Капеллы Полянского. Хотя, да, хоровые концерты она тоже слушает с особенным удовольствием и тогда забывает про голод и хронические болезни. Синяя блузка и что-то типа голубого передника, бейджик.
Она удивляется как люди могут платить такие деньги за такие билеты, иногда она подсчитывает какая экономия выходит оттого, что все представления доступны ей за бесплатно - пересчитает выручку за продажу программок, сдаст деньги и, пока звучит что-то непонятное, подсчитывает сколько заработала.
Приплюсовывает, пока не втянется в звучание, которое, точно опьянение, расползается по телу медленным жаром, скапливается, смешиваясь с усталостью, в ногах.
И это хоть как-то компенсирует незначительность жалованья, долгую дорогу в полупустом, простуженном метро, холод в углах тёмной прихожей, одиночество, живущее в пододеяльнике и в холодильнике. А ещё одиночество, несмотря на любимых внуков, живёт на закупоренном на зиму балконе, на книжных полках, которые она постоянно протирает так, что пыль не успевает скапливаться, и в ванной комнате, выкрашенной в цвет сиротского одеяльца. У неё мало мебели и вещей, предметов, лишь самое необходимое, без чего просто нельзя обойтись.
Она не знает какая из двух её жизней более настояща, но не из-за того, что очень любит музыку, она просто её слушает, впитывает как губка, раз уж выдалась такая возможность.
"Немецкий реквием" Брамс посвятил памяти своей матери; хотя писал он его больше десяти лет, начав сразу же после смерти Шумана; возможно, поэтому женский голос звучит здесь тише чем все остальные составляющие. А, может быть, Венера Гимадиева просто пела, повернувшись в противоположную от нас сторону?
Я пытаюсь представить как выглядела мать Брамса, но не могу, не могу.
