|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-03-23 21:54:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
"На скорости ХХ века" А. Лабаса в ГТГ
Если Андрей Платонов, воплощённый в пластике - это Филонов, ну, или Тышлер, то Лабас легко рифмуется с поздним Заболоцким.
Хотя цитировать хочется, всё-таки, Хлебникова, схожего с Лабасом своим слегка смещённым в сторону степи инополаганием.
Только если Хлебникова тянуло в сторону травы, то Лабаса - к машинам, хищно пахнущим машинным маслом, к техногенке, растворённой, растворившейся в мире.
Пенящийся, всклоченный кислород оказывается проявленный и материализованной интенцией, мысленным, мыслительным светом, потоки которого пеленуют новую, романтически приподнятую реальность.
Главное событие этих нежных, внезапно вспыхивающих китайскими фонариками, картин - пустота пространства; особенно пространства огороженного стенами - городскими или же воздухоплавательскими, железнодорожными.
Натяжение возникает на границах фаллически тупоголовых машин, из-за чего внутренняя полость. словно бы сваренная в мешочек, лопается на зубах, подобно надкусанной икринке.
Пространство взвихривается, растягивается и уплотняется на краях; движение потоков брызжет вспотевшей радостью и оптимизмом: это мы с вами знаен чем всё закончится, а пока Лабас рисует кажется, что вторая скобка никогда не закроется, всегда будет фонить и сквозить сквозь, выстреливая прямо в открытый космос.
Выставка построена по тематическому принципу (разделы "Лететь", "Ехать", Путешествовать"), а не биографически, из-за чего не сразу замечаешь постепенное выпрямление стиля, наступление и нагнетание обыденности - как если головокружение прошло, покинуло голову, вот реальность встала в пазлы оконных рам.
Обычная для советского искусства история, повторённая многократно, из-за чего биографические данные оказываются пугающе близко к методологии и методу.
Совсем как при романтизме, чётко поделённом на этапы, советские авангардисты, в конечном счёте, становятся причёсанными и похожими друг на друга.
Так и военные акварели Лабаса вполне могли быть написаны каким-нибудь Кибриком.
Революция сначала раскрепостила, выдала небывалый энергетический (и какой угодно выхлоп), а затем сама же его и высосала, приструнив тех, кто отличался от генеральной линии, вправляя не только мозги, но и набитую инаковостью руку.
Выставку разыграли с помощью внешних пунктумов - реконструкции огромной скульптуры, выполненной для выставки, посвящённой электрофикации, трансляции чёрно-белых фильмов, моделей самолёта и поездов; реконструкции же занавеса к одной из театральных постановок, оформленных художником, тогда как, на мой вкус, следовало бы найти метафору экспозиции через изменение пространства, которое можно было бы сделать менее прямолинейным.
Но и без этого выставка окон в нежную разреженность, трепетную и слегка колеблящуюся, жемчужно-розовую, бледно-зелёно-голубую, лишённую тревоги и одышки, превосходна. Пожалуй, лучшее из того, что сегодня может предположить сегодняшняя выставочная Москва.
Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
"Пинь, пинь, пинь!" - тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!
Если Андрей Платонов, воплощённый в пластике - это Филонов, ну, или Тышлер, то Лабас легко рифмуется с поздним Заболоцким.
Хотя цитировать хочется, всё-таки, Хлебникова, схожего с Лабасом своим слегка смещённым в сторону степи инополаганием.
Только если Хлебникова тянуло в сторону травы, то Лабаса - к машинам, хищно пахнущим машинным маслом, к техногенке, растворённой, растворившейся в мире.
Пенящийся, всклоченный кислород оказывается проявленный и материализованной интенцией, мысленным, мыслительным светом, потоки которого пеленуют новую, романтически приподнятую реальность.
Главное событие этих нежных, внезапно вспыхивающих китайскими фонариками, картин - пустота пространства; особенно пространства огороженного стенами - городскими или же воздухоплавательскими, железнодорожными.
Натяжение возникает на границах фаллически тупоголовых машин, из-за чего внутренняя полость. словно бы сваренная в мешочек, лопается на зубах, подобно надкусанной икринке.
Пространство взвихривается, растягивается и уплотняется на краях; движение потоков брызжет вспотевшей радостью и оптимизмом: это мы с вами знаен чем всё закончится, а пока Лабас рисует кажется, что вторая скобка никогда не закроется, всегда будет фонить и сквозить сквозь, выстреливая прямо в открытый космос.
Выставка построена по тематическому принципу (разделы "Лететь", "Ехать", Путешествовать"), а не биографически, из-за чего не сразу замечаешь постепенное выпрямление стиля, наступление и нагнетание обыденности - как если головокружение прошло, покинуло голову, вот реальность встала в пазлы оконных рам.
Обычная для советского искусства история, повторённая многократно, из-за чего биографические данные оказываются пугающе близко к методологии и методу.
Совсем как при романтизме, чётко поделённом на этапы, советские авангардисты, в конечном счёте, становятся причёсанными и похожими друг на друга.
Так и военные акварели Лабаса вполне могли быть написаны каким-нибудь Кибриком.
Революция сначала раскрепостила, выдала небывалый энергетический (и какой угодно выхлоп), а затем сама же его и высосала, приструнив тех, кто отличался от генеральной линии, вправляя не только мозги, но и набитую инаковостью руку.
Выставку разыграли с помощью внешних пунктумов - реконструкции огромной скульптуры, выполненной для выставки, посвящённой электрофикации, трансляции чёрно-белых фильмов, моделей самолёта и поездов; реконструкции же занавеса к одной из театральных постановок, оформленных художником, тогда как, на мой вкус, следовало бы найти метафору экспозиции через изменение пространства, которое можно было бы сделать менее прямолинейным.
Но и без этого выставка окон в нежную разреженность, трепетную и слегка колеблящуюся, жемчужно-розовую, бледно-зелёно-голубую, лишённую тревоги и одышки, превосходна. Пожалуй, лучшее из того, что сегодня может предположить сегодняшняя выставочная Москва.
Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
"Пинь, пинь, пинь!" - тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!
