Второй виолончельный Д. Шостаковича (солист Энрико Диндо). КЗДС

Возможно, ты ходишь как заведённый, на симфонические концерты за возможностью (хотя бы и условной) оказаться внутри чужого опыта, примериваемого на себя – если не в качестве тела, то, хотя бы, в качестве одежды-надежды; костюма.
Музыка захватывает и поглощает; вот ты и оказываешься где-то внутри; умер и подглядываешь, оставаясь собой, но и, одновременно, являясь, скажем, Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем.
Не напяливать личину и не играть роль, но проживать определённый фрагмент времени вместе с ним, за ним. И за него.

Особенно описывать концерт «Новой России» в Колонном зале Дома Союзов на Фестивале Ростроповича не хочется. Отмечу только, что Шостакович и, вероятно, Прокофьев – вполне их специалитет; тот случай, когда минусы можно обратить в плюсы. В плюс.
Начали предсказуемо тяжеловесно звучащим Бриттеном («Путешествие по оркестру для молодёжи»); закончили ещё более предсказуемыми «Симфоническими танцами» Рахманинова.
Шёл-то, собственно, за Вторым виолончельным концертом Шостаковича, ощутив, вдруг (или не вдруг) настоятельную потребность услышать его живьём.
Солировал Энрико Диндо, в своё время отмеченный Ростроповичем; весьма борзо начавший, из-за чего почти мгновенно образовалась увлекающая внутрь воронка.
Однако, при переходе к манёврам в разработке, Диндо подрастерял и скорость и ярость, что методологически тоже ведь вполне оправдывается – цингой и ослабленностью после зимней блокады да лебеды на закуску.
Немощь его игры идеально изобразила растворение в окружающем окружении. Недержанием границы.


Драматургия концерта проста и, одновременно, совершенна. Голос виолончели представительствует от лица отдельного человека с жёлтым, измученным морщинами, лбом, обрамляющий солиста оркестр образует шахту лифта, в которой, под воздействием внешних давлений, непреходящей депрессии, похожей на голодную зубную боль, опускаемся всё глубже и глубже вниз – к самому центру земли.
Подобно Алисе, но не в сказку, в складки и залежи собственных подробностей, разлагаемых на составляющие, вплоть до самых минимальных величин, расплывающихся, подобно квадратам Ротко на уже неартикулируемые составляющие.

Особенности звучания «Новой России» как нельзя лучше подходят к передаче этой сумеречной, болотистой, вязкой зоны, чья живая сердцевина, путешествующая к центру, словно бы обмотана бинтами, разбухшими от асфальтовой воды.
Внутри «Новой России» смута и слякоть, самозарождающаяся на поворотах, мокрота, отхаркивающаяся как у многолетнего курильщика. Что это за нечистота? Откуда и для реализации какого морока она берётся? Играют чисто, но не держат баланс, из-за чего шостаковичевский дискомфорт становится едва ли не осязаемым.

Очевидно же, что давление он имеет ввиду общественно-политическое – когда на смену разрозненным стонам-выхлопам приходит горячая, как чужой плевок, вторая часть с «конфетки-бараночки» в основе.
Де, я такой нервно-трепетный, а вокруг – одни подлецы до козявки, снующие по замкнутому, бесконечному кругу. Что-то из раннего, некогда бесстрашного и ещё не поломатого Шостаковича. Когда зубная боль превращается в боль головную. В мигрень.

Это погружение под давлением, плаванье на глубине без желания всплыть и делает похожим Второй виолончельный на то, что получаешь, читая Гинзбург или переслушивая Уствольскую.
Шостакович – символ не сопротивления, но выживания; борьбы (в том числе и опустошительной борьбы с самим собой, деформированным постоянным давлением), наполненной ежеминутной, ежесекундной деятельностью.
На днях говорили с Битовым про Гинзбург. Он сказал, что она, сохранив себя и помогая определиться "новым поколениям", таким образом, расплачивалась за молчание в лихие годы. Чувствовала себя смычкой, передавала эстафету от серебренного века послевоенным поколениям, воспринимая это своим долгом.

Шостакович не молчал, мычал. Но там, внутри, где Гинзбург смогла сохраниться, выкристаллизовав фигуры отчуждения и неучастия, Дмитрий Дмитриевич раздробился в мелкую крошку, в пыль. Уже ничего другого не оставалось, как выть с зашитым ртом, подобно бэконовским моделям реализовывая себя через домонстрацию демона непрекрощающегося физического страдания.
Очень современная, болезненно актуальная музыка. Осознавать, ощупывать себя и означает жизнь, жить; не смыкаться это уже противостояние; чувствовать границу, городить огород, отгораживаться.
Затем, когда мещанская песенка, наконец, слипается с логикой государства, вопли одинокого виолончельного голоса выдавливаются на край авансцены.
И хотя в финале Концерт пытается выехать на некоторую оптимистичность (Шостакович маркирует её нарративной связанностью, некоторой протяжённостью шероховатых пассажей), заканчивается всё примерно так же, как в прощальной Пятнадцатой симфонии – медленным угасанием, растворением в ничто.