Закрытие Фестиваля Ростроповича. Первая Малера

Второй концерт Зубина Меты и «Maggio Musicale Fiorentino» построили по тому же принципу, что и предыдущий. Сначала идёт бодрая, харизматичная увертюра – на этот раз увертюра из «Сицилийской вечери» Верди, которая покрывает кожу сплошным ожогом, из-за чего хочется съёжиться и замереть (накануне концерт начинали увертюрой к вердиевской же "Силе судьбы"", хотя планировалась моцартовская «Свадьба Фигаро», исполненная на бисах).
Такие самоигральные фрагменты вывозят звучание на своих имманентных свойствах, прикрывая усталость или же бережливость – ведь впереди ещё два крупноформатных опуса.
Затем идёт последняя (№ 41, «Юпитер») симфония Моцарта (вчера – Третий фортепианный Бетховена с Мацуевым), поданный предельно беспристрастно, точно это – антикварная ценность музейного уровня, поданная на белом подносе, оттеняющем переливы шелковистой чешуи. Когда каждая часть, правда, завёрнута в блескучую целлулоидную плёнку, плотно охватившую «бока».
Моцарт не разочаровал, но и не захватил, он был слишком далеко от нас, не позволяя превратиться во флюгер, разворачивающийся вслед за музыкальным струением, обходился без меня, сам-на-сам.
Догадываешься, что усилия экономятся для «ХХ» века, ибо лучше всего вчера вышел Барток, а сегодня всеми особенно ожидаем Малер.
Давно не наблюдал я в ЗЧ такого качественного аншлага. В зал набилось так много випов, что воздух был мгновенно выпит и наступила гулкая теснота, окорачивающая распространение звуковых волн.
Интерпретация пытается выбраться из этих завалов, превращающих концерт в светское, наэлектризованное ожиданием (телетрансляция, министры, знаменитости), шоу – но тщетно.


Первую симфонию Малера Мета решил в таком же точно антикварно-бережливом ключе, как и отзвучавшего в первом отделении Моцарта. Тщательность подхода, проработка каждой детали лишает малеровского звучания необходимого фона, эха, подзвучки, внутренней позёмки, виража. Если не давать Малеру расплываться, тот рассыпается на отдельные фрагменты.
Малер, ведь, самый важный европейский романист (у нас таков Шостакович), его книги существуют в свернутом, полном потенциалов, виде. Интерпретация позволяет разбухать его структурам, наполнять их водой, из-за чего они становятся ещё более глобальными.
Конечно, в трактовке Меты существовала сквозная линия, особенно очевидным это становилось в шумных, громокипящих кульминациях, которыми Мета умело руководил, точно прораб на стройке, у которого всё работает, мелькает, движется.
Первая часть симфонии долго собиралась, водой в колодце, проклёвывалась, сгущалась, колыхаясь, расползалась по сцене, мгновенно испаряясь, запутывая строй и движение. Тем более, что в исполнение оказалась включена выпавшая после премьеры и обычно не исполняемая вторая часть – Blumine, растянувшая и без того резиновые маневры на энное количество тактов.
Утапливая медь в нежной скрипичной мякоти, Мета строит своего «Титана» в виде коллса на глиняных ногах. Оказывается, что первоначальное идиллическое звучание (картины пробуждающейся природы) это и есть собирание титанического тела, этакого заоблачного Голема, постепенно встающего во весь необъятный рост – макушки его не видно, она, поверх барьеров, ушла за облака, огромные ступни ступают по росе, он идёт теперь куда-то, весь как на шарнирах.