Открытие Х Пасхального фестиваля. КЗЧ

Придя домой, я застал трансляцию концерта открытия фестиваля на канале - не помещаясь в телевизор, солировал Мацуев, шедший в программе вторым номером; то есть, выдалась редкая возможность прослушать практически весь концерт второй раз и на ином носителе. Впечатления поразительные.
Грубая фактура звучания, которая на концерте не текла, но клубилась, разламываясь где-то внутри себя, точно на сцене существовало два оркестра одновременно, когда один словно бы тараном входил в другой (таковыми были разломы контрастов в обоих опусах Прокофьева и у Щедрина), расчёсывая гребешком музыкальное полотно, точно длинные волосы в трансляции выглядела единым, сглаженным комком.

Особенно отчётливо это прозвучало в "Волшебном озере" Анатолия Лядова, небольшой симфонической поэме, которая стала ещё более лакированной и сглаженной, имманентной и гомогенной - и, оттого ещё более таинственной и волшебной; точно потемневшая от времени, закопчённая жемчужина, превратившаяся в деревянную бусину.
На концерты следует ходить, чего бы это нам не стоило - живая ткань (причём любого качества исполнения) физиологически действует по-другому; не так, как самая совершенная запись, очищенная от наносного (соседей по амфитеатру, случайных моментов реального действия), оставляя в сухом остатке процентов тридцать от первоисточника.

На пресс-конференции Гергиева, Щедрина и Мацуева в зимнем саду КЗЧ я встретил одного из самых тонких и глубоких писателей про музыку - Дениса Фридмана ака gippius, из-за чего волхования мэтров благополучно прослушал.
Хотя, конечно, у меня были свои вопросы к руководителям феста - масштаб мероприятия продолжает развиваться (вот и в родной Чердачинск музыканты заедут через пару дней с двумя концертами), а собственно симфоническая программа (не в пример хоровой и звонильной) съёживается до пары-другой столичных концертов.
Хотя, учитывая суть происходящего, может быть, оно и к лучшему. К сожалению, вынужден констатировать, что концерты Мариинского оркестра, ведомого Гергиевым, не приспособлены для выездных концертов.
Я не слушал этот коллектив около года (с прошлого Феста?) и следует сказать, что находится он в очень хорошей форме, легко достигая прозрачности и, когда это надо, мощи.
Однако, в отличие от сопроводительных исполнений, когда оркестр работает в оркестровой яме, играя для опер и балетов или же в отличие от моментов записей, исполняемых для записи на одноимённом рекорд-лейбе, "обычные" концерты Мариинки с Гергиевым более не работают.
Они выхолощены и пусты. Игра ради игры, единственный мессидж которой - и вот она нарядная на праздник к вам пришла...

Собственно, всё это было понятно ещё на прошлых фестивалях, логика которых исчерпывалась надуванием щёк и раздуванием медийных (а не сугубо музыкальных) мотивов, однако, хочется обманываться, хочется прийти и ахнуть.
Вместо этого занимаешься анализом несовпадений между посылом и впечатлением; исполнение, ведь, качественное, толковое, между тем, оставляющее тебя совершенно равнодушным - то есть, никак и ничем не отвечая твоим духовным потребностям.
Исполнение, выродившееся в ритуал, выхолощенный внутри, обозначающий овнешнение всего того, что должно быть в глубине и внутри.
Халтура не проходит даром, исхалтуриться и означает сохранить формальное единство, наполненное внешними признаками отсутствующего содержания.
И даже когда, собравшись, ты прикладываешь максимум усилий, прежняя полнота кажется невозможной, безвозвратно утраченной - как целомудрие.
В этом смысле, Гергиев идеальная фигура для мегаломанического мероприятия, которому приданы черты официальной духовности - какое православие, такова и Пасха.
Какова Пасха, таков и Пасхальный Фестиваль.


Денис, ругавшийся весь концерт и убежавший в начале второго действия, во время исполнения Лядова, правильно поставил проблему - интерпретация обеспечивается экзистенциальным наполнением.
Которого нет и не может быть у благополучных людей, вырождающихся от перманентных успехов в свадебных фанфаронов - тем самым обобщив давно гуляющее у меня внутри противоречие: весь наш музыкальный истеблишмент, достигая известности и популярности, таким образом, достигает своей степени некомпетентности в котором музыка не исполняется, но обозначается.
Все ноты те же, но слова другие.
Мессидж, транслируемый со сцены выходит всё время, с небольшими отклонениями, один и тот же - любите нас, вам крупно повезло. Вот какой я классный - Денис Мацуев, справляющийся с акробатическими кунштюками прокофьевской партитуры, вот какой я, Валерий Гергиев, которому нет равных. Или же - вот и мне, Родиону Щедрину, удалось дожить до народного признания при жизни...
Такие мессаджи, исчерпывающиеся сугубо саморепрезентацией и самопродвижением свойственны многим нынешним явлениям (от деятельности Оупен_Спейса до многописучести Д. Быкова), именно поэтому они и не имеют ничего общего с реальной культурной работой, которая, как известно, есть обмен новой информацией, а не белым шумом, подменяющим рему, являющимся чем-то изначально мёртвым. Жёванным.
И, с другой стороны, молодые авангардисты или проклятые социумом художники, рвут на себе ,белые одежды (то ли из-за темперамента, то ли потому что хочется достичь хоть каких-то высот, или же просто некуда деваться), создавая тот культурный минимум, что и обеспечивает продвижение культуры к новому качеству.
Ну, а противоречие, которое уже давно занимает меня на симфонических бдениях в том-то, как раз, и заключается: в репертуаре у нас одни гении чистой красоты, но где же, при этом, мясо? Кого же, собственно, слушать?
Внутренний конфликт этот на московской филармонической почве пока что имеет одно, но крайне яркое исключение - постоянно сотрясаемую внутренними перепадами жизнь РНО, ведомого маэстро М. Плетнёвым, которому все достигнутые олимпы как-то в прок не пошли.

В отличие от Дениса, я остался до конца и словил свою маленькую кайфушку во время исполнения прокофьевской кантаты "Александр Невский", чья монументальная многофигурность в корчами и судорогами внутри звучания, как нельзя лучше подходит богатырскому темпераменту Валерия Гергиева.
Прекрасная форма музыкантов позволяет достигать проникновения и проникновенности в каких-то разрозненных элементах звучания - наступательной наступательности или же в тревожной тревожности, оттеняемой хоровой подзвучкой.
В этот раз оркестру особенно хорошо удавались смычковые плавающие, турбулентно завихряющие горизонтальные пласты, фиксирующие стенограмму падения подбитого бомбардировщика, внутри которого судорожно корчится на полу сгоревший парашютист.

Программа была выстроена как "размышление" о разных аспектах "русскости" и начиналась она, как и в прошлом году, исполнением опуса Родиона Щедрина.
На этот раз счастливый билет выпал Четвёртому концерту для оркестра "Хороводы", в котором Щедрин прививал минималистскую эстетику постоянно повторяющихся коротких фраз (из-за чего, временами, "Хороводы" напоминали всевозрастающее победоносное шествие "Болеро") к расхристанному модернизму.
Причём Родион Константинович очень долго перебирал чужие дискурсы, так до конца и не определившись, с кем ему идти по партитуре - со Стравинским, с евразийских соло отдельных инструментов начинается вкрадчивая поступь "Хороводов" - или же с Шостаковичем, делимым Прокофьевым, влияние которых угадывалось в развёрнутом открытом звучании финала.
Аннотация так напрямую и сравнивает "Хороводы" с "Весной священной", что является неправдой - постоянному нарастанию стихии у Стравинского здесь противопоставлено накопление, постоянно разрешающееся и протекающее отступлениями.
Щедрин начинает "концерт для симфонического оркестра" аккуратными вкраплениями лейтмотива, по-шнитковски отчуждённого от оркестра (фортепиано или клавесин), которое накладывается на постоянно разбухающее симфоническое облако, оформляемое (скрепляемое) многочисленными трещотками, треугольниками, барабанами - словно бы композитор не доверяет собственному мелодизму, дополняя его внешними узорами.
По факту это выглядит как констатация того, что народный дух, в раздолье и удаль которого врезаются духовые диссонансы, не может собраться и выдать по полной.
Что народный дух, де, искажён и разорван на клочки, из-за чего цельность соборности более недостижима, хотя и проявляется в разных локальных фрагментах, задавленных украшательствами.
Что свойственно стилю Щедрина, на который если смотреть со стороны - то видишь чреду неких клубящихся имманетностей, проникнуть в которые невозможно.
При всей своей литературности, опусы Щедрина чрезвычайно интровертны и никого не пускают внутрь, предпочитая поблёскивать на своих границах и гранях скоплениями ударных и духовых, а что там внутри - да бог его знает...

После "Хороводов" играли Третий фортепианный концерт Прокофьева, причём Денис Мацуев с его атлетически-бравурной манерой колошматить по клавишам идеально вписался в беглые темпы, которые с ходу взял Гергиев, сосредоточившись на контрастах и гротесковых проявлениях - то есть, на всём том из чего можно извлечь, во-первых, соответствие урагану осетинского темперамента, а, во-вторых, достичь внешней внятности, перетекающей в иллюстративность.
Мацуев, не ощущающий тонкостей прокофьевского подхода, звучал как пьяный барабанщик (особенно исполнив на бис одну из рахманиновских прелюдий), только что наимпровизировавший нечто.
Его ненужная и никчёмная удаль молодецкая поглощалась оркестром, из-за чего солист не вёл партию, но вился и вёлся где-то внутри, превращая "концерт для фортепиано с оркестром" в, по-щедрински придуманный "концерт для симфонического оркестра", в котором фортепиано, хотя и выдвинутое на авансцену, оказывалось одним из рядовых инструментов.
Начали слегка по-рахманиновски, но после центростремительная логика исполнения, как та пучина, поглотила и солиста и время от времени возникающие оттенки и полутона, на которые так горазд Прокофьев.

После антракта давали "Волшебное озеро" Лядова, исполненное точно это какой-нибудь Дебюсси, а затем перешли с "Александру Невскому", в котором один из номеров пела Ольга Бородина.
Денис сорвался со своего места и, ругаясь, ушёл. А я стал думать о своём терпении, которое позволяет мне слушать любые исполнения так как, в отличие от Дениса, анализирующего работу исполнителей, я слушаю сами сочинения - музыку, сочинённую некогда композитором, а не особенности конкретного исполнения, даже и лишённого трактовки.
И, честное слово, именно такой подход, дурно пахнущий неразборчивостью, позволяет мне выжать из концерта пару витаминов, выжить.
Но, что самое интересное, следы трактовки возникли когда я слушал трансляцию первого пасхального концерта в телевизоре.
Пустота, которую невозможно было скрыть на концерте, оказалась сокрытой телевизионными деятелями искусств, хотя, как мне кажется, дело не в нарочитых украшательствах записи, но в самой технологии передачи, сглаживающей объём, отсутствие которого в концертом зале ощущалось вопиющей недостачей, а в телеварианте сгладилось ощущением единого и неделимого потока.