|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-05-15 12:39:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
После бала
Утром Ленинградка приходит в себя точно после похмелья, после буйного праздника - народ ещё не вылез по делам, воскресное пространство зияет пустотой; машины тоже, в основном, спят, не шумят, не шныряют туда-сюда, дворники разгоняют набежавшие за полночь лужи, торговцы расставляют наземные рекламы, меняют значения евро и доллара, булочники продают горячий хлеб. И даже зелень, спрыснутая из пультивизатора и заточённая в овощных киосках выглядит свежей, точно после питательной маски.
В пасмурной свежести продукты и люди сохраняются лучше.
Пробуждение разглаживает морщины, зеркала запотевают от горячего душа, махровое полотенце пересказывает долгие и глубокие сны; ванна, пожелтевшая от московской воды точно зубы от кофе, выглядит объектом органического образования. Плескаться в ней - всё равно что класть голову в пасть огромной рыбе, не представляющей никакой хищной опасности; хотя выходить из ванной комнаты в простуженный космос квартиры тревожно.
Ночное недержание "Евровидения" на этот раз вышло особенно позорным, стыдным: количество рекламного выхлопа оказывается прямо противоположно результату. В эту черемуховую ночь, тяжёлыми облаками упавшую на май, даже бывшие и небывшие советские сателлиты не могли присудить номеру Алексея Воробьёва больше четырёх баллов. Все, от Болгарии до Украины, от Сербии и до Грузии проигнорировали выступление, в котором не за что было зацепиться. Если победившие бакинцы идеально вписались в евротренд, исподволь показывая, что и в восточном Закавказье вполне себе светские и европейские люди живут, то невзрачный Воробьёв не выказывал вообще никакого мессиджа.
Ни советской, ни постсоветской идентичности, за которые можно было бы зацепиться и с которыми можно было бы себя идентифицировать; ни вписывания в тренд, ни нарушения тренда.
У российской попсы есть два пути работы с Евровидением. Торговля внутренней идентичностью, на которую ставили, посылая на конкурс признанные в России эстрадные авторитеты, типа Пугачевой или Киркорова, завоевавших баллы конца турнирной таблицы.
Больший успех стране принесла попытка растворить выступление российского кандидата в банальностях мировых поп-тенденций. Прорыв "Т.А.Т.У." и Билана связан с ощущением Левши, сумевшего подковать чужеродную блоху.
В этих случаях зрительское идинити, в какой бы стране не сидел телезритель, чётко считывает оборотничество, проступающее в виде титанических финансовых и креативных усилий - то, что немцу хорошо и прозрачно, русскому стоит выделки овчинки (задубелая от соли кожа Билана до сих пор не может оклейматься от победы, превратив Шанген в Шагрен).
Схожим образом поступают издатели и литагенты, озабоченные продвижением актуальной русской литературы за рубеж рубежей.
Навязывая или местные тиражи или местные авторитеты, сконструированные местным медиа-пространством (типа Маканина или Прилепина), а потом сами же и удивляются почему в очередной раз не пошло.
Да потому что пошло до полной невменяемой неформатности. Мог бы проканать евророман, уютный и психологически предсказуемый, но и тут затык - такого добра в америках и европах слишком много для того, чтобы переводить чужие попытки окультуренной беллетристики.
Мне эта ситуация кажется тупиковой. Российское кино после Тарковского точно так же вязнет в заранее проигрышных попытках навязать международному фестивальному движению или чернушную движуху условной новой волны, или же голую духовность в духе Звягинцева, символически утяжелённую и многозначительную (и, таким образом, размывающую нарративные начала).
Западу нужны новые Толстые и Достоевские, существование которых невозможно в новой постиндустриальной эпистоле; но точно так же не нужны ему и новые Апдайки и Акройды. Ничего не нужно. Никого не жалко. Смотрите сериалы НВО, слушайте минималистов, типа Айги и Батагова. Не путайте погоду за окном с метеозависимостью, а "Роман с камнем" - с зубным камнем собственного санузла.
Утром Ленинградка приходит в себя точно после похмелья, после буйного праздника - народ ещё не вылез по делам, воскресное пространство зияет пустотой; машины тоже, в основном, спят, не шумят, не шныряют туда-сюда, дворники разгоняют набежавшие за полночь лужи, торговцы расставляют наземные рекламы, меняют значения евро и доллара, булочники продают горячий хлеб. И даже зелень, спрыснутая из пультивизатора и заточённая в овощных киосках выглядит свежей, точно после питательной маски.
В пасмурной свежести продукты и люди сохраняются лучше.
Пробуждение разглаживает морщины, зеркала запотевают от горячего душа, махровое полотенце пересказывает долгие и глубокие сны; ванна, пожелтевшая от московской воды точно зубы от кофе, выглядит объектом органического образования. Плескаться в ней - всё равно что класть голову в пасть огромной рыбе, не представляющей никакой хищной опасности; хотя выходить из ванной комнаты в простуженный космос квартиры тревожно.
Ночное недержание "Евровидения" на этот раз вышло особенно позорным, стыдным: количество рекламного выхлопа оказывается прямо противоположно результату. В эту черемуховую ночь, тяжёлыми облаками упавшую на май, даже бывшие и небывшие советские сателлиты не могли присудить номеру Алексея Воробьёва больше четырёх баллов. Все, от Болгарии до Украины, от Сербии и до Грузии проигнорировали выступление, в котором не за что было зацепиться. Если победившие бакинцы идеально вписались в евротренд, исподволь показывая, что и в восточном Закавказье вполне себе светские и европейские люди живут, то невзрачный Воробьёв не выказывал вообще никакого мессиджа.
Ни советской, ни постсоветской идентичности, за которые можно было бы зацепиться и с которыми можно было бы себя идентифицировать; ни вписывания в тренд, ни нарушения тренда.
У российской попсы есть два пути работы с Евровидением. Торговля внутренней идентичностью, на которую ставили, посылая на конкурс признанные в России эстрадные авторитеты, типа Пугачевой или Киркорова, завоевавших баллы конца турнирной таблицы.
Больший успех стране принесла попытка растворить выступление российского кандидата в банальностях мировых поп-тенденций. Прорыв "Т.А.Т.У." и Билана связан с ощущением Левши, сумевшего подковать чужеродную блоху.
В этих случаях зрительское идинити, в какой бы стране не сидел телезритель, чётко считывает оборотничество, проступающее в виде титанических финансовых и креативных усилий - то, что немцу хорошо и прозрачно, русскому стоит выделки овчинки (задубелая от соли кожа Билана до сих пор не может оклейматься от победы, превратив Шанген в Шагрен).
Схожим образом поступают издатели и литагенты, озабоченные продвижением актуальной русской литературы за рубеж рубежей.
Навязывая или местные тиражи или местные авторитеты, сконструированные местным медиа-пространством (типа Маканина или Прилепина), а потом сами же и удивляются почему в очередной раз не пошло.
Да потому что пошло до полной невменяемой неформатности. Мог бы проканать евророман, уютный и психологически предсказуемый, но и тут затык - такого добра в америках и европах слишком много для того, чтобы переводить чужие попытки окультуренной беллетристики.
Мне эта ситуация кажется тупиковой. Российское кино после Тарковского точно так же вязнет в заранее проигрышных попытках навязать международному фестивальному движению или чернушную движуху условной новой волны, или же голую духовность в духе Звягинцева, символически утяжелённую и многозначительную (и, таким образом, размывающую нарративные начала).
Западу нужны новые Толстые и Достоевские, существование которых невозможно в новой постиндустриальной эпистоле; но точно так же не нужны ему и новые Апдайки и Акройды. Ничего не нужно. Никого не жалко. Смотрите сериалы НВО, слушайте минималистов, типа Айги и Батагова. Не путайте погоду за окном с метеозависимостью, а "Роман с камнем" - с зубным камнем собственного санузла.
