|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-10-16 02:30:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Чайковский, Брамс. РНО. Плетнёв. БЗК
Каждый раз повторяю одно и то же: Брамс самый хамелеонистый композитор, как никто другой зависящий от уровня музыкантов и личных свойств, а так же от контекста.
Брамсовский скрипичный концерт для солиста с оркестром - одно из самых расхожих сочинений композитора-хамелеона, пожалуй, самый изменчивый его опус, сочетающий всевозрастающую эмоциональность с рассудочной мелодичностью (в наиболее "слезливой" и намеренно затянутой первой части, тянущей на отдельное сочинение, композитор, казалось бы, выложился на все 120% романтического пафоса, ан нет, наступает вторая, не менее чувственная часть) идеально ложащийся на любой исполнительский темперамент.
Грубо говоря, из этого ре мажора можно выжать максимум цыганщины, а можно всхлипывающей отчуждённости, кому что надо.
Французский скрипач Давид Грималь прекрасно вписался в исполнительскую манеру оркестра (после не очень удачного сотрудничества с предыдущей скрипичной солисткой на открытии фестиваля РНО в том же концертном зале, и это лишний раз подчёркивает связь между двумя последними концертами РНО в БЗК), уже немаловажно.
Следуя за Плетнёвым, Грималь давал дозированное [порционное] спокойствие и чёткость, слегка дистанцируясь от того, что играл, всем видом как бы говоря,не мы такие - жызнь такая что он не виноват в том, что ему тут Брамс понаписал.
Рама в этом исполнении была важнеевкуснее начинки.
Вход в начало второй части этого сочинения лишён смычковых и держится на роскошном соединении медных и деревянных духовых, которые Плетнёв смаковал "на язык, на вкус, на цвет", словно бы не желая с ними расставаться.
Холил и лелеял этот кусок, точно любимую игрушку, показывая залу музыкантов разными гранями звучания.
Можно согласиться с коллегой из СПб, заметившей, что духовые у РНО объёмнее и разнообразнее, а смычковые, порой, похожи на обёрточную бумагу, в которую заворачивают роскошный букет цветущих и благоухающих духовых.
Возможно, это концерт так был выстроен, что смычковые, отступая слегка назад (альты слышнее скрипок, виолончели слышнее и протяжнее альтов, а контрабасы нежнее и печальнее, чем все прочие), и прячась за другие группы словно бы обнажали безводный рельеф музыкального дна.
Хотя, с другой стороны, во втором отделении, сольными партиями в сюите из "Лебединого озера" именно первая скрипка, Алексей Бруни, народный РФ и концертмейстер оркестра, выдал наш ответ Грималю, ещё более точное (точнее некуда) попадание в романтический плетнёвский драйв.
Оно и понятно: родной оркестр, двадать лет вместе, понимание с полуслова, с полувзгляда...
...разговаривая про предыдущий концерт Musica Viva, мы споткнулись с Ильей Овчинниковым об умение дирижёра управлять не только оркестром, но и слушателями.
Де, не менее существенно направлять внимание зала в правильное русло с помощью разных хитростей - то ли точно выбранными и расставленными по очерёдности сочинениями, то ли чётко расставленными акцентами, то ли и тем, и другим, и третьим.
Насколько такое ремесло обязательно для того, чтобы концерт состоялся?
Скажем, Юровский демонстративно не замечает настроения и поведения публики, её [физиологических, по сути] запросов и что, влияет ли это на исполнение раритетных диковин?
С другой стороны, есть пример РНО и Плетнёва, играющих в этот раз репертуар, отдающий непросыхающей банальщиной.
Но, при этом, они же, как те самые иконописцы, находящие крылатую свободу внутри жёсткого канона, умудряются не только новое слово сказать, но и выстроить драматургию представления таким образом, чтобы сделать сообщение эффектным, многослойным, не лишённым многомысленности.
Примером такого дирижёрского сопромата кажется сопоставление Скрипичного концерта Брамса и, после антракта, симфонической сюиты Чайковского с весьма продолжительными скрипичными соло.
Их тончайшее выпиливание и выжигание Алексеем Бруни - сознательный, даже демонстраивный приём; другой же, такой же действенный - само это изобретение заново знакомой до последнего такта шлягерной музыки.
Таким образом, впечатление от брамсовского концерта уже к финальным овациям оказалось практически полностью смытым.
Забытым на всех уровнях.
Плетнёв устанавливает с Чайковским всё более и более тесную [едва ли не медиумную] связь, с каждым концертом достигая ещё большей степени близости, как внутренней, как бы изнутри говорящей, так и внешней.
Нынешнее исполнение балетной музыки (настолько масштабное, яркое и разнообразное, что никаких танцев и декораций не нужно было) вышло таким мощным и свежим, точно мы присутствовали на премьере, начавшей распирать стены отреставрированного концертного зала уже в увертюре.
РНО играл "Лебединое" так, как обычно играют Брукнера, то есть, монументально, барочно расширяясь, действительно, по-визионерски.
Превращая сказочную вампуку в логичную и связную историю преображения и преображённости; едва ли не религиозную по духу.
В мистерию.
Подобным, кстати, образом музыканты РНО исполнили "Манфреда" на открытии нынешнего сентябрьского фестиваля; получается, что и в прошлый раз широкоформатный и, точно в 3d оформленный Чайковский, прикрыл несостыковки в сотворчестве приглашённого солиста и самого оркестра.
Но важно не это, а, тогда и теперь, возникающие эмоциональные и психологические "русские горки", внезапно открывающиеся в хрестоматийной музыке.
То возносящие слушательское внимание (превращая его в едва ли не зрительское соучастие) вверх, то, со всей скоростью, обрушивающие его вниз.
И это какое-то очевидное чудо единения, о котором не стыдно писать в самых превосходных степенях.
Плетнёв виртуозно управляет и управляется психологией консерваторской публики (та, онемев от изумления, придавленная силой исполнения, забываетхолопать хлопать в перерывах между частями), манипулируя перепадом эмоций, что твой фон Триер.
Тщательная выделка ритмически обработанного и отработанного фона, раскладывается, как в рапиде, на замедленно снятые фазы движения или же язычки холодного синего пламени, подобно плющю обвивающего колонны лейтмотивов.
И, в конечном счёте, обращённые [обращаемые] в твердокаменную поступь (судьбы? рока? метаморфозы преображения?).
А ещё - сочетание ярких солнечных кусков с тёмными, мрачно звучащими по принципу тенебросо, контрастной светотени, дополнительно подчёркивающей свет и делающей тень ещё гуще и мрачнее.
Как на подмалёвке или на негативе.
Особенно эффектно эти приёмы вышли в финальном отрывке, где Плетнёв намеренно сместил фокус, как бы преувеличив второстепенные (орнаментальные) детали и слегка (совсем-совсем слегка) приглушив развитие главной ("танцевальной") темы.
Условно говоря, выведя на авансцену не этуалей, но кордебалет; тот самый хор, который в подлинной трагедии, если верить Бродскому, гибнет в первую очередь.
Но в этом "Лебедином озере" массовка не гибла, но, напротив, спасалась - невероятным духовным усилием, которое, вероятно, могло бы творить чудеса если бы музыка не заканчивалась с последним тактом, но продолжалась бы длиться хотя бы какое-то продолжительное время.
Ибо сила драматического звучания оказалась такова, что кожа затрепетала, точно замёрзнув, став из-за этого особенно чувствительной.
Тот самый случай, когда в венах стынет кровь, но не от ужаса стынет, а от мощи.
Точнее, не кровь стынет, но сами вены стынут, взяв на себя часть психологической вязи-изморози, из-за чего кровь в этих долгих тоннелях начинает казаться особенно горячей.
По крайней мере, горячее обычного; и тогда ты чувствуешь как она бежит по венам, едва ли не буквально отслеживая её по-ток...
Так бывает при сильной ране, несильной деформации или же перемене участи.
А ещё при скачке роста.
Точно это у тебя, у тебя самого начинают проклёвываться и расти крылья.
Чёткий, точный гроссмейстерский расчёт, выверенный до последней секунды и, к сожалению, быстротечный.
Публика, очнувшись и снова превратившись в толпу, стряхивает остатки видений, сломя голову, мчится в гардероб.
Точно каждая отвоёванная у очереди минута стоит целой маленькой жизни (просто какая-то премьер-министерская занятость, расписанность времени до предпоследней капли терпения), кажется, что ничего подобного здесьне стояло не звучало.
Ибо ну невозможно же после такого исполнения делать вид, что в мире всё остаётся так же, как и раньше.
Но гаснет краткий день Однако, ты же знаешь, что это не так и это всего лишь музыка, хорошо, что на улице нет дождя, дома ждёт сытный ужин.
Концерт превращается в воспоминание, а затем в воспоминание о воспоминании; отзвучав, он рассеивается в низком московском дыму без следа (примерно как на этой сегодняшней фотографии, поставленной здесь для привлечения дополнительного внимания).
Преображение отменяется. Снова можно быть как раньше.
«БЗК» на Яндекс.Фотках
Каждый раз повторяю одно и то же: Брамс самый хамелеонистый композитор, как никто другой зависящий от уровня музыкантов и личных свойств, а так же от контекста.
Брамсовский скрипичный концерт для солиста с оркестром - одно из самых расхожих сочинений композитора-хамелеона, пожалуй, самый изменчивый его опус, сочетающий всевозрастающую эмоциональность с рассудочной мелодичностью (в наиболее "слезливой" и намеренно затянутой первой части, тянущей на отдельное сочинение, композитор, казалось бы, выложился на все 120% романтического пафоса, ан нет, наступает вторая, не менее чувственная часть) идеально ложащийся на любой исполнительский темперамент.
Грубо говоря, из этого ре мажора можно выжать максимум цыганщины, а можно всхлипывающей отчуждённости, кому что надо.
Французский скрипач Давид Грималь прекрасно вписался в исполнительскую манеру оркестра (после не очень удачного сотрудничества с предыдущей скрипичной солисткой на открытии фестиваля РНО в том же концертном зале, и это лишний раз подчёркивает связь между двумя последними концертами РНО в БЗК), уже немаловажно.
Следуя за Плетнёвым, Грималь давал дозированное [порционное] спокойствие и чёткость, слегка дистанцируясь от того, что играл, всем видом как бы говоря,
Рама в этом исполнении была важнее
Вход в начало второй части этого сочинения лишён смычковых и держится на роскошном соединении медных и деревянных духовых, которые Плетнёв смаковал "на язык, на вкус, на цвет", словно бы не желая с ними расставаться.
Холил и лелеял этот кусок, точно любимую игрушку, показывая залу музыкантов разными гранями звучания.
Можно согласиться с коллегой из СПб, заметившей, что духовые у РНО объёмнее и разнообразнее, а смычковые, порой, похожи на обёрточную бумагу, в которую заворачивают роскошный букет цветущих и благоухающих духовых.
Возможно, это концерт так был выстроен, что смычковые, отступая слегка назад (альты слышнее скрипок, виолончели слышнее и протяжнее альтов, а контрабасы нежнее и печальнее, чем все прочие), и прячась за другие группы словно бы обнажали безводный рельеф музыкального дна.
Хотя, с другой стороны, во втором отделении, сольными партиями в сюите из "Лебединого озера" именно первая скрипка, Алексей Бруни, народный РФ и концертмейстер оркестра, выдал наш ответ Грималю, ещё более точное (точнее некуда) попадание в романтический плетнёвский драйв.
Оно и понятно: родной оркестр, двадать лет вместе, понимание с полуслова, с полувзгляда...
...разговаривая про предыдущий концерт Musica Viva, мы споткнулись с Ильей Овчинниковым об умение дирижёра управлять не только оркестром, но и слушателями.
Де, не менее существенно направлять внимание зала в правильное русло с помощью разных хитростей - то ли точно выбранными и расставленными по очерёдности сочинениями, то ли чётко расставленными акцентами, то ли и тем, и другим, и третьим.
Насколько такое ремесло обязательно для того, чтобы концерт состоялся?
Скажем, Юровский демонстративно не замечает настроения и поведения публики, её [физиологических, по сути] запросов и что, влияет ли это на исполнение раритетных диковин?
С другой стороны, есть пример РНО и Плетнёва, играющих в этот раз репертуар, отдающий непросыхающей банальщиной.
Но, при этом, они же, как те самые иконописцы, находящие крылатую свободу внутри жёсткого канона, умудряются не только новое слово сказать, но и выстроить драматургию представления таким образом, чтобы сделать сообщение эффектным, многослойным, не лишённым многомысленности.
Примером такого дирижёрского сопромата кажется сопоставление Скрипичного концерта Брамса и, после антракта, симфонической сюиты Чайковского с весьма продолжительными скрипичными соло.
Их тончайшее выпиливание и выжигание Алексеем Бруни - сознательный, даже демонстраивный приём; другой же, такой же действенный - само это изобретение заново знакомой до последнего такта шлягерной музыки.
Таким образом, впечатление от брамсовского концерта уже к финальным овациям оказалось практически полностью смытым.
Забытым на всех уровнях.
Плетнёв устанавливает с Чайковским всё более и более тесную [едва ли не медиумную] связь, с каждым концертом достигая ещё большей степени близости, как внутренней, как бы изнутри говорящей, так и внешней.
Нынешнее исполнение балетной музыки (настолько масштабное, яркое и разнообразное, что никаких танцев и декораций не нужно было) вышло таким мощным и свежим, точно мы присутствовали на премьере, начавшей распирать стены отреставрированного концертного зала уже в увертюре.
РНО играл "Лебединое" так, как обычно играют Брукнера, то есть, монументально, барочно расширяясь, действительно, по-визионерски.
Превращая сказочную вампуку в логичную и связную историю преображения и преображённости; едва ли не религиозную по духу.
В мистерию.
Подобным, кстати, образом музыканты РНО исполнили "Манфреда" на открытии нынешнего сентябрьского фестиваля; получается, что и в прошлый раз широкоформатный и, точно в 3d оформленный Чайковский, прикрыл несостыковки в сотворчестве приглашённого солиста и самого оркестра.
Но важно не это, а, тогда и теперь, возникающие эмоциональные и психологические "русские горки", внезапно открывающиеся в хрестоматийной музыке.
То возносящие слушательское внимание (превращая его в едва ли не зрительское соучастие) вверх, то, со всей скоростью, обрушивающие его вниз.
И это какое-то очевидное чудо единения, о котором не стыдно писать в самых превосходных степенях.
Плетнёв виртуозно управляет и управляется психологией консерваторской публики (та, онемев от изумления, придавленная силой исполнения, забывает
Тщательная выделка ритмически обработанного и отработанного фона, раскладывается, как в рапиде, на замедленно снятые фазы движения или же язычки холодного синего пламени, подобно плющю обвивающего колонны лейтмотивов.
И, в конечном счёте, обращённые [обращаемые] в твердокаменную поступь (судьбы? рока? метаморфозы преображения?).
А ещё - сочетание ярких солнечных кусков с тёмными, мрачно звучащими по принципу тенебросо, контрастной светотени, дополнительно подчёркивающей свет и делающей тень ещё гуще и мрачнее.
Как на подмалёвке или на негативе.
Особенно эффектно эти приёмы вышли в финальном отрывке, где Плетнёв намеренно сместил фокус, как бы преувеличив второстепенные (орнаментальные) детали и слегка (совсем-совсем слегка) приглушив развитие главной ("танцевальной") темы.
Условно говоря, выведя на авансцену не этуалей, но кордебалет; тот самый хор, который в подлинной трагедии, если верить Бродскому, гибнет в первую очередь.
Но в этом "Лебедином озере" массовка не гибла, но, напротив, спасалась - невероятным духовным усилием, которое, вероятно, могло бы творить чудеса если бы музыка не заканчивалась с последним тактом, но продолжалась бы длиться хотя бы какое-то продолжительное время.
Ибо сила драматического звучания оказалась такова, что кожа затрепетала, точно замёрзнув, став из-за этого особенно чувствительной.
Тот самый случай, когда в венах стынет кровь, но не от ужаса стынет, а от мощи.
Точнее, не кровь стынет, но сами вены стынут, взяв на себя часть психологической вязи-изморози, из-за чего кровь в этих долгих тоннелях начинает казаться особенно горячей.
По крайней мере, горячее обычного; и тогда ты чувствуешь как она бежит по венам, едва ли не буквально отслеживая её по-ток...
Так бывает при сильной ране, несильной деформации или же перемене участи.
А ещё при скачке роста.
Точно это у тебя, у тебя самого начинают проклёвываться и расти крылья.
Чёткий, точный гроссмейстерский расчёт, выверенный до последней секунды и, к сожалению, быстротечный.
Публика, очнувшись и снова превратившись в толпу, стряхивает остатки видений, сломя голову, мчится в гардероб.
Точно каждая отвоёванная у очереди минута стоит целой маленькой жизни (просто какая-то премьер-министерская занятость, расписанность времени до предпоследней капли терпения), кажется, что ничего подобного здесь
Ибо ну невозможно же после такого исполнения делать вид, что в мире всё остаётся так же, как и раньше.
Концерт превращается в воспоминание, а затем в воспоминание о воспоминании; отзвучав, он рассеивается в низком московском дыму без следа (примерно как на этой сегодняшней фотографии, поставленной здесь для привлечения дополнительного внимания).
Преображение отменяется. Снова можно быть как раньше.
«БЗК» на Яндекс.Фотках
Добавить комментарий:
