|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2012-03-06 09:25:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Дневник читателя. А. Писемский "Путевые очерки"
«Пропасть грязных мелочных лавочек, тьма собак, и все какие-то с опущенными хвостами и смирные; наконец, коровы, свиньи и толстоголовые татарские мальчишки, немного опрятнее и красивее свиней…»
Очерк Писемского про поездку в Астрахань 1857 года, в основном, состоит из описания дороги до города и въезда в город, а так же цитирования исторических хроник времён Степана Разина, которым подменяется текстуальная протяжённость самого путешествия (закопаться в историю это, ведь, тоже приём передачи).
Три четверти очерка – история, три четверти оставшегося объёма – проезд до гостиницы; схожим образом построен и очерк путешествия в Баку: долгое описание плаванья, эффектные виды города с воды, «прелесть первого впечатления Баку совершенно пропадает, когда войдёшь во внутрь её. Кто не бывал в азиатских городах, тот представить себе не может что такое бакинские улицы: задние, грязные закоулки наших гостиных дворов могут дать только слабое о них понятие…»
Гостиный двор (то есть, привычное) как единица измерения.
«Кто не бывал…», а вот Писемский сподобился, теперь он бывалый человек, описывающий новые для себя пространства [в основном, через ландшафты] с дотошностью и последовательностью художника-академиста – с рисунками и подготовительными эскизами, подмалёвком и нанесением точных мазков и деталей.
Небольшие очерки, а всё в них, как внутри организма, сбито и подогнано, что значит – рука мастера; пара случайных страниц, а, тем не менее, впечатление есть и гудит как азербайджанская народная музыка, которую Писемский дважды (!) описывает дотошнее всего остального (экзотика!).
«…мы увидели бедно одетую толпу народа с музыкантами, которые при нашем приближении заиграли на зурнах, заколотили в барабаны. Напрасно я старался в этих оглушительных звуках уловить хоть какое-нибудь сочетание – каждый, кажется, выколачивал и выигрывал, что ему вздумалось и захотелось…»
Музыка – метафора понимания; постепенно приятия: ухо принимает чужеродный мелос точно так же, как глаз – особенности ландшафтов. И вот уже через пару страниц (объём для путевых очерков Писемского достаточный) поездки в монастырь, писатель возвращается к народной музыке, начиная различать в ней отдельные инструменты и мелодическую основу.
«Один надувал что-то вроде флейты – дюдюк; другой бил в бубны – каваль; у третьего была как будто бы скрипка – каманчар, у четвёртого – гитара с проволочными струнами – сас; барабан – нагараи зурна. Заиграли они песню и как будто бы покладистее прежнего; но вот один из музыкантов, кажется, гитарист, запел, или, скорее, завизжал, как будто кто-нибудь ущипнул его за руку или за ногу и немилосердно жал…»
Очерков всего четыре, помимо Астраханского и Бакинского, есть ещё и рассказы о более локальных, внутри пребывания в одном городе, путешествий – на Бирючью косу, о которой Писемскому рассказывает едва ли не каждый астраханец и про Тюленьи острова на Каспие, где, действительно, обитают нещадно истребляемые тюлени.
На Бирючьей косе, куда, по ледоколу и без, добирались с большим трудом и едва ли не лишениями, описание которых и составляет содержание очерка, находится, «на совершенно бесплодной земле», карантин; на Тюк-караганском полуострове и Тюленьих островах содержания ещё меньше.
« - Вот здесь умирали чумные и холерные, - говорили нам, указывая на маленькие комнатки.
«Ну, чтобы только видеть это, не стоило ехать сквозь лёд, через отмели», - подумал я…»
Писемский намеревался написать о юге России и Кавказе полноценную книгу, однако, оставил только четыре этих очерка, более похожих на наброски, с которыми произошло примерно тоже самое, что и с рукописями путешественника Джона Скотта.
Его "наследники, - пишет Стендаль, - сыграли с ним скверную шутку, напечатав дневник путешествия в Милан, над которым он работал. Дневник ещё не разукрашен ложью. Это голая основа будущего путешествия..."
«Пропасть грязных мелочных лавочек, тьма собак, и все какие-то с опущенными хвостами и смирные; наконец, коровы, свиньи и толстоголовые татарские мальчишки, немного опрятнее и красивее свиней…»
Очерк Писемского про поездку в Астрахань 1857 года, в основном, состоит из описания дороги до города и въезда в город, а так же цитирования исторических хроник времён Степана Разина, которым подменяется текстуальная протяжённость самого путешествия (закопаться в историю это, ведь, тоже приём передачи).
Три четверти очерка – история, три четверти оставшегося объёма – проезд до гостиницы; схожим образом построен и очерк путешествия в Баку: долгое описание плаванья, эффектные виды города с воды, «прелесть первого впечатления Баку совершенно пропадает, когда войдёшь во внутрь её. Кто не бывал в азиатских городах, тот представить себе не может что такое бакинские улицы: задние, грязные закоулки наших гостиных дворов могут дать только слабое о них понятие…»
Гостиный двор (то есть, привычное) как единица измерения.
«Кто не бывал…», а вот Писемский сподобился, теперь он бывалый человек, описывающий новые для себя пространства [в основном, через ландшафты] с дотошностью и последовательностью художника-академиста – с рисунками и подготовительными эскизами, подмалёвком и нанесением точных мазков и деталей.
Небольшие очерки, а всё в них, как внутри организма, сбито и подогнано, что значит – рука мастера; пара случайных страниц, а, тем не менее, впечатление есть и гудит как азербайджанская народная музыка, которую Писемский дважды (!) описывает дотошнее всего остального (экзотика!).
«…мы увидели бедно одетую толпу народа с музыкантами, которые при нашем приближении заиграли на зурнах, заколотили в барабаны. Напрасно я старался в этих оглушительных звуках уловить хоть какое-нибудь сочетание – каждый, кажется, выколачивал и выигрывал, что ему вздумалось и захотелось…»
Музыка – метафора понимания; постепенно приятия: ухо принимает чужеродный мелос точно так же, как глаз – особенности ландшафтов. И вот уже через пару страниц (объём для путевых очерков Писемского достаточный) поездки в монастырь, писатель возвращается к народной музыке, начиная различать в ней отдельные инструменты и мелодическую основу.
«Один надувал что-то вроде флейты – дюдюк; другой бил в бубны – каваль; у третьего была как будто бы скрипка – каманчар, у четвёртого – гитара с проволочными струнами – сас; барабан – нагараи зурна. Заиграли они песню и как будто бы покладистее прежнего; но вот один из музыкантов, кажется, гитарист, запел, или, скорее, завизжал, как будто кто-нибудь ущипнул его за руку или за ногу и немилосердно жал…»
Очерков всего четыре, помимо Астраханского и Бакинского, есть ещё и рассказы о более локальных, внутри пребывания в одном городе, путешествий – на Бирючью косу, о которой Писемскому рассказывает едва ли не каждый астраханец и про Тюленьи острова на Каспие, где, действительно, обитают нещадно истребляемые тюлени.
На Бирючьей косе, куда, по ледоколу и без, добирались с большим трудом и едва ли не лишениями, описание которых и составляет содержание очерка, находится, «на совершенно бесплодной земле», карантин; на Тюк-караганском полуострове и Тюленьих островах содержания ещё меньше.
« - Вот здесь умирали чумные и холерные, - говорили нам, указывая на маленькие комнатки.
«Ну, чтобы только видеть это, не стоило ехать сквозь лёд, через отмели», - подумал я…»
Писемский намеревался написать о юге России и Кавказе полноценную книгу, однако, оставил только четыре этих очерка, более похожих на наброски, с которыми произошло примерно тоже самое, что и с рукописями путешественника Джона Скотта.
Его "наследники, - пишет Стендаль, - сыграли с ним скверную шутку, напечатав дневник путешествия в Милан, над которым он работал. Дневник ещё не разукрашен ложью. Это голая основа будущего путешествия..."
Добавить комментарий:
