|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2013-05-10 15:12:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
"Былое и думы" А. Герцена (части пятая и шестая)
Пятая часть («Париж – Италия – Париж») – лишь подводка к шестой («Рассказ о семейной драме»), являющейся центром не только «третьего тома», но и всей книги: как опытный нарратор, Герцен прекрасно понимал самодостаточную ценность этого конкретного личного сюжета, достающегося в награду всем, добравшимся до сердцевине, пробравшимся сквозь складкиреволюционной агитации и пропаганды неординарной судьбы.
Жена, увлекшись немецким поэтом Гервегом (Герцен не жалеет на описание его глумливых, карикатурных красок) заложила фундамент всеобщего, едва ли не мирового пожара несчастья: собственной гибели от переизбытка чувств, увенчанной кораблекрушением, в котором погибли сын Герцена и его мать.
Исповедь об этом сюжетном средостенье снова выпадает из общего течения книги, рифмуясь с третьей частью (детство Natalie), вполне романтическими по духу и антуражу.
Тутмне важно подчеркнуть, что «Былое и думы» существуют словно бы на перекрёстке эстетик и эпох, забирая собственные начала из эпистолярно-просветительского канона XVII – XVIII веков, но развиваясь в русле вполне традиционно усвоенной романтической эстетики, что позволяет персонажам книги казаться многомерными.
Хотя и не без противоречий: личная история его (любовь, жена, дети, потери) описывается вполне однобоко (преувеличенно субъективно, избирательно, придирчиво, вплоть до картикатурности, когда разговор идёт о «врагах» и елейно, если описываешь «кровиночку»), вполне в духе просветительского единства, тогда как внешний контур биографии (перемещения, деяния) лишаются бытовых подробностей.
Правда, иногда, они, таки, прорываются. И тогда мы узнаем, что Герцену не в лом утруждать себя хлопотами об оставшейся в России недвижимости, из-за чего он продаёт её барону Ротшильду. Таким, следовательно, остроумно надёжным способом перепоручая тяжбу с царским правительством одному из самых могущественных брендов того времени. Очень даже дальнозорко!
При том, панорамные съёмки политических процессов в постреволюционной Европе окружает всё больше и больше абстрактных рассуждений и вставок «на тему», дающих длинные тени, что накрывают собой конкретные ландшафты и ещё более конкретных личностей.
Понятно, что окружают Герцена сплошь выдающиеся люди.
Тут, правда, возникает одна существенная для понимания текста проблема – подавляющее большинство этих персонажей, близостью с которыми Герцен, безусловно, хвастает (но хвалится умно, без выпячивания факта знакомства, вплетая личности в цепочки событий, без описания которых теперь и не обойтись), давно стали добычей биографических словарей и энциклопедий.
Их безусловная прижизненная известность сыграла с ними неловкость: Герцен (и даже комментарии собрания сочинений 1975 года выпуска) чаще всего не объясняют кого это нам автор описывает, нужно лезть в словарь.
А он – всё равно как гербарий, лишён ощущений соразмерностей и масштабов. Приходится прикидывать размеры событий и людей на свой ленивый, предельно субъективный, манер.
Так, должно быть, инфоповоды и наших времен , через какой-то там исторический промежуток в полтора-два века, будут выглядеть полустёртой надписью на каменной стеле в полутемном музейном помещении.
В лучшем, разумеется, случае!
Это делает знаменитости окончательными персонажами, вытягивая их из поля исторической правды, размещая на территории окончательно художественного произведения, рядом с окончательно неизвестными персонажами – такими, как Н. И. Сазонов или семейство Энгельсонов, портретами которых (одна сплошная достоевщина периода «Бесов») в разделе «Русские тени» Герцен заканчивает шестую часть.
Но, с другой стороны, «Былое и думы» - и есть ведь первоисточник, то есть, тот самый изначальный текст, с которого и начинается репутация (слава, известность) тех или иных личностей, а так же исторических формул, схем.
Это как с греческими историками или с Платоном, из диалога которого нам стало известно про существование Атлантиды.
Важность Гегеля и Фейербаха, революционная активность Прудона или каких-то ещё близких Герцену людей, позже перекочевав в рукописи Ленина, и став основой советского университетского курса, воспринимаются теперь как нечто неизбычное, вечно существовавшее в учебнике.
Тогда, как на самом деле, у всякой репутации есть исток. «Былое и думы» затевает десятки таких вот первоначальных оценок, кажущихся нам банальными, но, кто же знает, насколько они честны и объективны (а не спонтанны или ситуативно небрежны).
В чём, кстати, и заключён интеллектуальный вклад самого Герцена, оценивающего с книге, частями публиковавшейся по мере написания, события и людей ещё актуальных и окончательно не забытых.
Мне-то вся эта международная система интернациональных «революционеров», которых, впрочем, и сам автор описывает большей частью скептически (особенно если в массе), делая исключение только для особенно выдающихся деятелей, обязательно знакомых и ему, и с ним, кажется похожей на институт барочных авантюристов типа Казановы, гастролировавших по большим городам.
И, метафорически говоря, являвшихся тенями этих самых столичных центров.
Преобразование народного бурления в нечто осязаемое схоже с алхимическими поисками философского камня, с изобретением и утверждением нового дискурса, правда уже не в индивидуальном, но едва ли не массовом порядке.
Новый дискурс это же всегда неопределённость, мутная и расплывчатая, средостенье всего и вечный перекрёсток, требующий максимальных усилий исключительных харизм.
Когда непонятно (неизвестно) в какую сторону ветер повеет и что, в конечном счёте, на верху останется.
Показательно, что до самого последнего жизненного периода в Лондоне (ему посвящён «четвёртый», недописанный том «Былого и дум»), Герцен считает своей целью агитацию и только агитацию.
Впрочем, он и в Лондоне, основав типографию, будет продолжать заниматься пропагандой, но только уже осязаемой, а не только «присутственной», как это было раньше.
Можно было бы назвать "Былое и думы" русским вариантом "Волшебной горы", наполненной бессмысленными, никуда не ведущими идейными спорами, если бы мы не знали, что у всей этой стильной, психологически избыточной, дворянской текстуальности, будут свои последствия и последыши, забравшие так круто, что ни одной сказке не снилось.
Деятели, с обострённым чувством справедливости, помноженным на ощущения собственной значимости, придумывали свои способы наполнения праздного времени, делая, видимо, это столь эффектно и заразительно (вот она, сила печатного таланта!), что другие, не менее справедливые и значимые-то и повелись!
Восприняли чужое, дворянски выдержанное, имиджмейкерство как нечто суконно-посконное, сермяжное, заправдишное...
В этом смысле крайне важными кажутся слова Герцена из первой главы четвёртой части книги, посвящённой, кстати, возвращению из владимирской ссылки (XXXV, 93): «По-моему, служить связью, центром целого круга людей - огромное дело, особенно в обществе разобщённом и скованном. Меня никто не упрекал в праздности, кое-что из сделанного мной нравилось многим; а знают ли, сколько во всём, сделанном мною, отразились наши беседы, наши споры, ночи, которые мы праздно бродили по улицам и полям или ещё более праздно проводили за бокалом вина…»
Ведь это ж, если только задуматься, как оно тогда было и осуществлялось как возникали репутации: малознакомый кому человек приезжает из России, со своим, значит, обособленным информационным полем и тавром мученика ссылки, поселяясь на широкую ногу в комфортабельных хоромах.
Но введенный знакомыми знакомых в «высшее» революционное общество, на доверии, на одном честном репутационном слове «провожатых», сам становится видным деятелем и «членом политбюро».
Пение сомнительных песен, которого, к тому же и не было, оказывается многократно преумноженным начальным репутационным капиталом, позволяющим разнообразить европейское путешествие удивительными (неповторимыми, эксклюзивными) обертонами.
Мне всё время хотелось понять кто говорит внутри «Былого и дум».
Точнее, каков статус этого говорящего. Очевидно, ведь, неопределённый и плавающий вместе с сюжетно-дискурсивными мерцаниями.
Сам Герцен «подстраховывается» в предисловии к публикации четвёртой части своей биографии в одном из номеров «Полярной звезды»: «
- Кто имеет право писать свои воспоминания?
– Всякий. Потому что никто их не обязан читать. Для того, чтобы писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным человеком – для этого достаточно быть просто человеком, иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь рассказать.
Всякая жизнь интересна: не личность – так среда, страна занимают, жизнь занимает. Человек любит заступать в другое существование, любит касаться тончайших волокон чужого сердца и прислушиваться к его биению… Он сравнивает, он сверяет, он ищет себе подтверждений, сочувствия, оправдания…»
"Белое и думы", часть первая и вторая: http://paslen.livejournal.com/1655470.h
"Белое и думы", часть третья и четвёртая: http://paslen.livejournal.com/1656745.h
Пятая часть («Париж – Италия – Париж») – лишь подводка к шестой («Рассказ о семейной драме»), являющейся центром не только «третьего тома», но и всей книги: как опытный нарратор, Герцен прекрасно понимал самодостаточную ценность этого конкретного личного сюжета, достающегося в награду всем, добравшимся до сердцевине, пробравшимся сквозь складки
Жена, увлекшись немецким поэтом Гервегом (Герцен не жалеет на описание его глумливых, карикатурных красок) заложила фундамент всеобщего, едва ли не мирового пожара несчастья: собственной гибели от переизбытка чувств, увенчанной кораблекрушением, в котором погибли сын Герцена и его мать.
Исповедь об этом сюжетном средостенье снова выпадает из общего течения книги, рифмуясь с третьей частью (детство Natalie), вполне романтическими по духу и антуражу.
Тут
Хотя и не без противоречий: личная история его (любовь, жена, дети, потери) описывается вполне однобоко (преувеличенно субъективно, избирательно, придирчиво, вплоть до картикатурности, когда разговор идёт о «врагах» и елейно, если описываешь «кровиночку»), вполне в духе просветительского единства, тогда как внешний контур биографии (перемещения, деяния) лишаются бытовых подробностей.
Правда, иногда, они, таки, прорываются. И тогда мы узнаем, что Герцену не в лом утруждать себя хлопотами об оставшейся в России недвижимости, из-за чего он продаёт её барону Ротшильду. Таким, следовательно, остроумно надёжным способом перепоручая тяжбу с царским правительством одному из самых могущественных брендов того времени. Очень даже дальнозорко!
При том, панорамные съёмки политических процессов в постреволюционной Европе окружает всё больше и больше абстрактных рассуждений и вставок «на тему», дающих длинные тени, что накрывают собой конкретные ландшафты и ещё более конкретных личностей.
Понятно, что окружают Герцена сплошь выдающиеся люди.
Тут, правда, возникает одна существенная для понимания текста проблема – подавляющее большинство этих персонажей, близостью с которыми Герцен, безусловно, хвастает (но хвалится умно, без выпячивания факта знакомства, вплетая личности в цепочки событий, без описания которых теперь и не обойтись), давно стали добычей биографических словарей и энциклопедий.
Их безусловная прижизненная известность сыграла с ними неловкость: Герцен (и даже комментарии собрания сочинений 1975 года выпуска) чаще всего не объясняют кого это нам автор описывает, нужно лезть в словарь.
А он – всё равно как гербарий, лишён ощущений соразмерностей и масштабов. Приходится прикидывать размеры событий и людей на свой ленивый, предельно субъективный, манер.
Так, должно быть, инфоповоды и наших времен , через какой-то там исторический промежуток в полтора-два века, будут выглядеть полустёртой надписью на каменной стеле в полутемном музейном помещении.
В лучшем, разумеется, случае!
Это делает знаменитости окончательными персонажами, вытягивая их из поля исторической правды, размещая на территории окончательно художественного произведения, рядом с окончательно неизвестными персонажами – такими, как Н. И. Сазонов или семейство Энгельсонов, портретами которых (одна сплошная достоевщина периода «Бесов») в разделе «Русские тени» Герцен заканчивает шестую часть.
Но, с другой стороны, «Былое и думы» - и есть ведь первоисточник, то есть, тот самый изначальный текст, с которого и начинается репутация (слава, известность) тех или иных личностей, а так же исторических формул, схем.
Это как с греческими историками или с Платоном, из диалога которого нам стало известно про существование Атлантиды.
Важность Гегеля и Фейербаха, революционная активность Прудона или каких-то ещё близких Герцену людей, позже перекочевав в рукописи Ленина, и став основой советского университетского курса, воспринимаются теперь как нечто неизбычное, вечно существовавшее в учебнике.
Тогда, как на самом деле, у всякой репутации есть исток. «Былое и думы» затевает десятки таких вот первоначальных оценок, кажущихся нам банальными, но, кто же знает, насколько они честны и объективны (а не спонтанны или ситуативно небрежны).
В чём, кстати, и заключён интеллектуальный вклад самого Герцена, оценивающего с книге, частями публиковавшейся по мере написания, события и людей ещё актуальных и окончательно не забытых.
Мне-то вся эта международная система интернациональных «революционеров», которых, впрочем, и сам автор описывает большей частью скептически (особенно если в массе), делая исключение только для особенно выдающихся деятелей, обязательно знакомых и ему, и с ним, кажется похожей на институт барочных авантюристов типа Казановы, гастролировавших по большим городам.
И, метафорически говоря, являвшихся тенями этих самых столичных центров.
Преобразование народного бурления в нечто осязаемое схоже с алхимическими поисками философского камня, с изобретением и утверждением нового дискурса, правда уже не в индивидуальном, но едва ли не массовом порядке.
Новый дискурс это же всегда неопределённость, мутная и расплывчатая, средостенье всего и вечный перекрёсток, требующий максимальных усилий исключительных харизм.
Когда непонятно (неизвестно) в какую сторону ветер повеет и что, в конечном счёте, на верху останется.
Показательно, что до самого последнего жизненного периода в Лондоне (ему посвящён «четвёртый», недописанный том «Былого и дум»), Герцен считает своей целью агитацию и только агитацию.
Впрочем, он и в Лондоне, основав типографию, будет продолжать заниматься пропагандой, но только уже осязаемой, а не только «присутственной», как это было раньше.
Можно было бы назвать "Былое и думы" русским вариантом "Волшебной горы", наполненной бессмысленными, никуда не ведущими идейными спорами, если бы мы не знали, что у всей этой стильной, психологически избыточной, дворянской текстуальности, будут свои последствия и последыши, забравшие так круто, что ни одной сказке не снилось.
Деятели, с обострённым чувством справедливости, помноженным на ощущения собственной значимости, придумывали свои способы наполнения праздного времени, делая, видимо, это столь эффектно и заразительно (вот она, сила печатного таланта!), что другие, не менее справедливые и значимые-то и повелись!
Восприняли чужое, дворянски выдержанное, имиджмейкерство как нечто суконно-посконное, сермяжное, заправдишное...
В этом смысле крайне важными кажутся слова Герцена из первой главы четвёртой части книги, посвящённой, кстати, возвращению из владимирской ссылки (XXXV, 93): «По-моему, служить связью, центром целого круга людей - огромное дело, особенно в обществе разобщённом и скованном. Меня никто не упрекал в праздности, кое-что из сделанного мной нравилось многим; а знают ли, сколько во всём, сделанном мною, отразились наши беседы, наши споры, ночи, которые мы праздно бродили по улицам и полям или ещё более праздно проводили за бокалом вина…»
Ведь это ж, если только задуматься, как оно тогда было и осуществлялось как возникали репутации: малознакомый кому человек приезжает из России, со своим, значит, обособленным информационным полем и тавром мученика ссылки, поселяясь на широкую ногу в комфортабельных хоромах.
Но введенный знакомыми знакомых в «высшее» революционное общество, на доверии, на одном честном репутационном слове «провожатых», сам становится видным деятелем и «членом политбюро».
Пение сомнительных песен, которого, к тому же и не было, оказывается многократно преумноженным начальным репутационным капиталом, позволяющим разнообразить европейское путешествие удивительными (неповторимыми, эксклюзивными) обертонами.
Мне всё время хотелось понять кто говорит внутри «Былого и дум».
Точнее, каков статус этого говорящего. Очевидно, ведь, неопределённый и плавающий вместе с сюжетно-дискурсивными мерцаниями.
Сам Герцен «подстраховывается» в предисловии к публикации четвёртой части своей биографии в одном из номеров «Полярной звезды»: «
- Кто имеет право писать свои воспоминания?
– Всякий. Потому что никто их не обязан читать. Для того, чтобы писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным человеком – для этого достаточно быть просто человеком, иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь рассказать.
Всякая жизнь интересна: не личность – так среда, страна занимают, жизнь занимает. Человек любит заступать в другое существование, любит касаться тончайших волокон чужого сердца и прислушиваться к его биению… Он сравнивает, он сверяет, он ищет себе подтверждений, сочувствия, оправдания…»
"Белое и думы", часть первая и вторая: http://paslen.livejournal.com/1655470.h
"Белое и думы", часть третья и четвёртая: http://paslen.livejournal.com/1656745.h
Добавить комментарий:
