"За полвека", воспоминания П.Д. Боборыкина
Писатель второго-третьего ряда отличается от первача чёткостью и конкретностью поставленной цели и её исполнения.

В предисловии к воспоминаниям долгожительный П. Д. Боборыкин (1836 – 1921, главной гордостью которого является введение в широкий обиход 1866 года слова «интеллигент», о чём он, разумеется, сообщает) пообещал две магистрали – про «русскую жизнь» и про «жизнь писателя», почти мгновенно соединив это в одно, так два тома и вёл эту линию, превратив себя в машину по перемолке впечатлений, немедленно отражаемых в многочастных беллетристических сочинениях.

По крайней мере, едва ли не на каждой странице, особенно поначалу, встречаются обороты, типа «мне, как писателю было это интересно…» или «она показала мне, как бытописателю…» Соответственно, и люди Боборыкину интересны только если они хоть как-то связаны с литературой или, хотя бы, служат литературным идеалам.

Впрочем, как многоопытный беллетрист, умеющий держать интригу, в каждой из девяти пространных глав мемуарного очерка Боборыкин находит некую тему или поворот, которые, так или иначе, могут заинтересовать потенциального читателя.

И в этом, Боборыкин, много путешествовавший и, подолгу живший за границей, оказывается полным антиподом А. И. Герцена (с которым познакомился в Париже за пару месяцев до его смерти, которого проводил в последний путь и о котором оставил пару-другую проникновенных страниц): в «Письмах из Франции и Италии» Герцен только прикидывался, что пишет страноведческие заметки, для того, чтобы кинув читателю кость из двух-трёх подробностей и умозаключений, тут же перейти к описанию «революционной ситуации».

Боборыкин же дотошно, хотя и самыми общими словами (не показывает, но рассказывает) перечисляет модные парижские театры, их репертуар, ведущих и даже отставных актёров (при переезде в Вену или Лондон эта «мизансцена» повторяется), не особенно останавливаясь на общественно-политическим климате.

И не то, чтобы сильно близорук (хотя беллетристу такое дозволено), но просто не шибко интересно.



«Мемуары Боборыкина» на Яндекс.Фотках

Родившийся в Нижнем Новгороде (семья помещика) беллетрист всегда был рядом с «передовым фронтом», причём, не только литературным, но и «революционно-демократическим», однако, позицию имел свою собственную, особую. То есть, ситуативную и, как бы это сказать, осторожную, что ли…

Не то, чтобы Боборыкин чего-то сильно боялся, маргиналился из-за врождённой мудрости-несуетности, просто вели его по жизни совершенно необщественные поводыри – литература и театр.

Именно поэтому, кстати, «За полвека» оказываются самым полным и подробным, из доселе мне встречавшихся, источником сведений о театральной жизни обеих столиц (и даже нескольких провинциальных центров, типа Казани) России в середине XIX века.

С тех пор, как на гимназических каникулах, мальчик Петя попал сначала в Большой, а, затем, и в Малый театр, мечталось ему, вплоть, до, между прочим, самых что ни на есть зрелых времен, выйти на сцену.

И ведь выходил – в любительских спектаклях, а осев в Париже тридцатилетним автором многих книг (романов и пьес) посещал великих стариков «Камеди Франсес», педагогов по дикции и декламации.

Из-за чего, попутно, подумалось, что, чаще всего, увлечение театром отличается от увлечённости другими видами искусства из-за личной (хотя и потенциальной) вовлечённости в «процесс»; из-за неизжитости театра в самом себе. Из-за нереализованности какой-то потребности или даже мечты…

Правда, следует отдать должное карме беллетриста, описывает театральные будни (позже он становится известным драмаделом, поселяется в Петербурге, входит в Александринку, узнает закулисье изнутри) без искры и интонаций обаятельного рассказчика, что, как кажется, в деле театральной истории едва ли не главное.

Боборыкин подходит к посезонному описанию театральных событий как безучастный хроникер, перечисляя не только забытые пьесы (которые, впрочем, при желании ещё можно найти в библиотеке), но и фамилии актёров, полтора века окончательно превратившихся в битые означаемые.

Разумеется, знал он и Щепкина и Садовского, вспоминает о Каратыгине и Рашель, но рядом с этими потускневшими идолами из хрестоматии (в которых следует верить примерно так, как в бога) перечисляются десятки актёров и режиссёров, о которых забыли уже при их жизни.

Короче, не Стендаль, хотя чтение мое и вышло поучительным и интересным, а, главное, крайне питательным с точки зрения понимания мемуарного метода и технологий.

Ведь, раз уж я вспомнил Стендаля, главной моей читательской «претензией» ему была невозможность сосредоточиться на собственно театральном «материале» и передаче в тексте непосредственном «веществе» театральной жизни.

Описывая театры Рима и Милана, Стендаль постоянно отвлекался на населявшие ложи шелка и бриллианты, бонмо и нравы высшего общества, только слегка касаясь существа театрального предмета.

В отличие от уроженца Гренобля, Боборыкин даёт означенный «предмет» в избытке, прицельно сконцентрировавшись на реалиях процесса (да ещё и в развитии), однако, особым обаянием его рассказ не блещет.

Оказывается, что такова особенность «репортёрского стиля» Боборыкина, растворяющего пару-другую острых деталей (сведений или подмеченных черт), кочующих из текста в текст (помимо воспоминаний «За полвека» в двухтомник вошла россыпь эссе и некрологов, а так же главы о культурной жизни Европы из книги «Столицы мира») в каскадах отвлечённого красноречия, претендующего на объективность.

Хотя вскрытие приёма (разумеется, Боборыкин пристрастен и субъективен, как любой из подорвавших психическое здоровье на ниве отечественной словесности) происходит немедленно – стоит только автору начать говорить о коллегах и конкурентах.

Есть в «За полвека» типично мемуарное заболевание судить о соседях по эпохе с точки зрения личного участия/неучастия знаменитостей в судьбе автора, однако, гораздо важней Боборыкину тёрки за первородство.

Именно поэтому особенно наглядно спотыкается он об драматурга А. Островского, пьесы которого проваливаются одна за другой и который не имеет более никакого влияния ни в Петербурге, ни даже в Москве.

Чьи устаревшие социальные типы (сколько ж можно про купечество, когда железный век на дворе!) никого не трогают.
Да и пьесы Сухово-Кабылина не создали ажиотажа если бы не история с убийством и репутация Синей Бороды… Ну, и тд.

При том, что Боборыкин не судит коллег, но рассказывает о том, что видел и чему был свидетелем.

Причём не только в театральной, что по вполне понятной причине (именно тут-то веял дух конкретной столичной эпохи) было интересно всем, но даже и в музыкальной жизни (ибо повезло ему с самого нижегородского детства дружить с композитором Балакиревым), плавно переходя от российского контекста к более передовому европейскому.

Заручившись рекомендательными письмами, Боборыкин знакомится со знаменитостями, едет на войну (сначала в Испанию, затем описывает осаду немцами Парижа – и тут, для сравнения, важно вспомнить дневники Гонкура об этом же самом; тем более, что Боборыкин попадает и к Гонкуру в гости тоже), объезжает курорты, отдаёт дань русским демократам.

И вот что важно, уж не знаю, насколько впечатление это связано с особенностями восприятия жизни самого Боборыкина: и студенческая жизнь его в сообществах Казани и Дерпта (Тарту), и общение его с литературным и театральным людом до отъезда из СПб (когда Боборыкин редактировал «Библиотеку для чтения») и жизнь в столицах после возвращения из заграничных вояжей – оставляют ощущение резкой ограниченности интеллигентского корпуса.
Как если все знатные имена и даже просто статисты на пересчёт.

И нет этого важного для полноты переживания культурного контекста чувства бесконечного сочетания и взаимодействия (или же, напротив, полного игнора) разных сред, кружков, образований и школ: лишь передний строй "леса" и, за деревьями этими, ничего далее. Сплошной просвет.

Культурная среда России оказывается предельно разреженной, поштучной, а все заметные явления, вокруг которых заверчиваются важные общественные сюжеты, известны всем, причём на протяжении долгого периода времени (сезонами); не то – в Париже, живущем ежедневной сменой сенсаций, событий и персоналий.

Хотя, повторюсь, возможно, это специфика стороннего взгляда, наблюдающего жизнь со стороны и причастного литературным кругам, герои которого кочуют из одной мемуарной книги в другую.

Всегда потупчик попутчик, Боборыкин, человек с претензией собственного вклада в мировое искусство, сочинял романы с продолжением, а не что-либо странное, как это принято у французских затворников и детей зла. Да и не было в русской культуре-литературе ниш, где могли бы гнездиться странные и неформатные авторы (исключение Чаадаева только подтверждает это общее правило).

Разве что за исключением ВРП (Великой Русской) поэзии, дозволяющей поэтам быть непохожими друг на друга и отличаться от соседей в разные, порой, странные стороны.
Но, в том-то и дело, что Боборыкин был во всех смыслах прозаичен и форматен.

Он типичен даже в редакторской начальственности, когда для водружения в истеблишмент покупает полуразоренный журнал «Библиотека для чтения», долги за который, после полуторагодичного [1863 - 1865] редакторства, будет выплачивать практически до конца XIX века.

У нас многие поступают схожим образом – любыми способами заполучая начальственное место лишь для того, чтобы стать более заметным, проложив дорогу своим текстам «с помощью административного ресурса».

Боборыкину выпало долго жить, пережив несколько локальных исторических периодов и дожив до новейшего времени, из-за чего мемуары его постоянно корректировались; в них попадают звезды и безусловные авторитеты как позапрошлого, так и прошлого (импрессионисты, декаденты, земеля Максим Горький) веков.

И видно, как Петр Дмитриевич пытается угадать , перечисляя модных в его время парижских романистов, кто будет интересен потомкам, а кто не очень.
Восхваляет Сюлли-Прюдома, мимоходом злорадствует над Анатолем Франсом, ругается на Уайльда, детально описывает внешность Гамбетты, объясняет русским читателям кто такие Рёскин и Тэн. Не говоря уже о Флобере.

Другой важный момент, бросающийся в «За полвека» в глаза, это скудность интеллектуального репертуара второй половины XIX века – когда в лидеры «общественного мнения» выбивались (и, таки, выбились) неслучайные гении, известные до нынешних времён – писатели и учёные (лекторы, деятели разного рода), так или иначе причастные к «освободительному движению», окрылённые идеей освобождения народа.

Оказывается, что после блистаний пушкинского «золотого века» и вплоть до декадентов «серебренного» русская интеллектуальная среда и мысль не породили ничего, кроме этого «движения».

Дело здесь даже не в Реакции (собственно, бесконфликтный Боборыкин и начинает мемуары с того, что никакой реакции он на себе не испытывал, отношения его с земляками и, тем более, с крепостными крестьянами были идиллическими, не лишёнными взаимной выгоды, неуклонного роста самосознания и экономической независимости), которую лучше всего пережидать в Европе, но в окрылённости идеей, что изобретается и складывается из ничего.

Нам сложнее (и в этом смысле, и во всех остальных): исчерпанность сюжета, когда известны последствия всех этих социальных экспериментов, делают нас неисправимыми скептиками уже на самом «берегу», ещё до начала любых перемещений в жизненном и культурном пространстве.

Возможно, именно поэтому любой связанный в причинно-следственную цепочку путь становления (личности, среды, эпохи) кажется нам мыльным сериалом с набором привычных лиц.

Хотя, вполне возможно, что это писатель Боборыкин, соединяющий обывательский, усредненный взгляд с чувством причастности знатока, попросту не лишён талантов беглого письма, мгновенного восприятия и нежного, хотя и незамутнённого эмоциями, зрения.

По крайней мере, захотелось найти какой-нибудь из его романов («Жертву вечернюю», обвиненную, между прочим, в порнографии, ну, или «В путь-дорогу») и ПРОЧЕСТЬ.








П.Д. Боборыкин Воспоминания в двух томах. "За полвека", Из книги "Столицы мира. Тридцать лет воспоминаний". Воспоминания 1878 - 1919 годов.
Москва, ИХЛ, "Серия литературных мемуаров" под редакцией Э. Виленской и Л. Ройтберг, 1965