А в это время
Посудомоечная и стиральная машины, одна за другой, устраивают забастовки: вчера мои футболки стирались целые сутки. Теперь столько же они сохнут в китайском садике. Отвлечёшься от собственных мыслей, буравящих песок, услышишь французскую (а какую ещё?) речь, удивишься: так странно, что вокруг по-французски так и шпарят. Особенно дети, не привыкшие стесняться собственной речи и прятаться в собственную речь.
Вода невероятно солёная, вчера на отмели видел рыб, не каких-то там мальков, но настоящих, полноценных (в уме и твёрдой памяти) жителей дна морского. Аркашон находится в бухте, как в клещах, Кап Фере и всё такое. Люди ходят в шлёпанцах и загорают, даже если не загорают. Сегодня, по дороге на пляж, увидели целую толпу ажанов – кто-то ночью, во время грозы, разбил окно одной из припаркованных машин, из-за чего устроили облаву, весь день над городом гружили вертолёты, искали торчков, в обкуренном состоянии способных на любые бесчинства.
Я читаю толстенную биографию Набокова, Курицын привёз, о том, как маленький Володя с детства приучался к демократическому дискурсу. Всё время сравниваешь себя с маленьким Володей и не находишь с ним никакого сходства.
Сейчас играет пластинка Дино Салуззи, но совершенно не печально. Ночью снятся особенно выпуклые сны, отменный сон, отличный аппетит, мы потихонечку раздаём долги: тем, что не делаем новых. Машенька сказала, что у нас в садике растёт розмарин. Я только что выходил в садик: на свет приползли три улитки. За стеной живут кипежные и нежные французы, так странно, что эта правильная жизнь скоро закончится, впрочем, как и все остальные.