|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-07-31 02:12:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Дневник читателя. Братья Гонкуры. Дневник (1858 – 1870 ). Том 1
В интернете посмотрел – переводили Гонкуров на русский редко и несистематично.
Скажем, роман «Литераторы» (аналогичное бальзаковским «Утраченным иллюзиям» разоблачение литературного чистогана), который я хотел бы прочитать, кажется, в советские времена не выходил вовсе (даже и под своим вторым названием «Шарль Демайи»).
Следовательно, эти люди, два брата, старший Эдмон и младший Жюль, пишущие друг о друге так, как не пишут даже о любовниках, ещё не знают, что большинство их постоянных собеседников по обедам у Принцессы Матильды и у ресторатора Маньи (Флобер, Готье, Ренан, над которым они глумятся, Гюго, которому они завидуют, Сен-Бёв, Тургенев и даже Тэн, и позже Золя) прославятся больше, чем они.
От самих же Гонкуров, помимо премии, останется только 22-томный дневник, изданный спустя сто лет (дату его выпуска постоянно переносили, настолько правдиво братья описали свет французской интеллектуальной элиты) и который был издан по-русски в 1964 году объёмным двухтомником, полным умолчаний и сокращений.
По структуре Дневники (первый том их писал, в основном, младший, Жюль, умирающий в 1870-м году, который пишет уже старший, Эдмон, чьи записи начинаются фиксацией многодневной агонии Жюля и продолжаются на весь второй том (1871 – 1896) весьма напоминают литературные тетради Лидии Гинзбург.
Здесь, во-первых, тоже есть воспоминания о своих великих соратниках и современниках, симпатичные (и не очень) портреты писателей и художников (больше всех повезло Флоберу и Гаварни).
Во-вторых, «творческая лаборатория», состоящая, скажем, из зарисовок родственников или просто знакомых, которые можно было бы позже использовать в прозе (прозванные «натуралистами» братья буквально грезили научной точностью своих художественных текстов).
А ещё дотошные описания исследовательских посещений больницы для бедняков или женской тюрьмы, так же необходимые для кропотливого воссоздания антуража в будущих работах.
В-третьих, это ещё и дневники путешествий, скажем, в Германию или в Амстердам, а так же перемещений по французской провинции.
В-четвёртых, это описания музеев, картин, рисунков и гравюр – Гонкуры были собирателями и ценителями прекрасного, авторами пары монографий; их экфрасисы – первые, встреченные мной, которые можно читать без внутреннего напряжения.
Части жизни и внутреннего сопротивления Лидии Гинзбург, занятые литературоведением, у Гонкуров были заняты искусством и я не знаю (не встречал) текстов с более замороченными эстетическими заказами и капризами, такой погружённости в пластические выкрутасы (если только у себя)…
Гонкуры, как и Гинзбург, не приемлют политического строя (что, впрочем, не мешает им регулярно столоваться у Матильды, которую Жюль нарекает «глупой») и современных им нравов (многие их работы связаны с реконструкцией и описанием эпистолы предыдущего, галантного века, когда люди были одержимы не тем, как заработать, но тем, как потратить, с умом развлекая себя).
В-пятых, это авторефлексия, творческая и человеческая, фиксация мыслей, впечатлений, чувств; формулирование себя, анализ своего (или чужого) творчества.
Все эти темы, разумеется, перепутаны, записки разной степени длины и прописанности (изысканности и утончённости, остроумности или банальности) чередуются без особого плана, хотя, время от времени, внутри них возникают локальные сюжеты – если тема вылезает за рамки одного-двух дней.
А таких микроисторий тут масса - это многочисленные поездки, провал театральной постановки, регулярные посиделки в одними и теми же персонажами или же описание смертельных болезней – сначала служанки Розы, затем агонии Жюля, с которой я и начал своё чтение и которая придала моему чтению совсем уже романный поворот - несмотря на то, что к началу моего чтения все его герои окончательно и безнадёжно мертвы, только Жюль мёртв дважды.
И только он не знает чем закончится первый том: его смертью.
И тогда дневники вот уже точно ничем не отличаются от романа, в котором, как на старой фотографии, все давным-давно умерли.
И уже совершенно неважно, что Жюль и Эдмон – реальные, а не придуманные люди.
Сначала их собственная субъективность, а потом и разница эпох (и вытекающей отсюда разницы восприятия и оптики) окончательно отчуждают их от моего собственного существования, делая истлевшие в могилах прототипы полустёртыми – ведь от них, помимо их собственных текстов, осталось мало чего; ну, да, вот эти заметки, чем дальше, тем сильнее напоминающие «роман с ключом».
И тогда оказывается, что полевые исследования в больнице или в тюрьме, которые помогали заготавливать подробности для будущих, теперь уже никому не нужных, романов самодостаточны!
То есть, само писание романов, основанных на записях в дневнике, оказывается аппендиксом и лишним звеном, пустой тратой времени, нервов и сил.
Тем более, если учесть, что эти дневники, уже сами по себе, вполне себе эпос.
Дробный, отрывочный, но, тем не менее, более соответствующий характеру чтения и особенностям эпохи блогов да букридеров.
Понадобилась полная перезагрузка зрения для того, чтобы маргинальное превратилось в тренд, в мейнстрим, в забронзовевшую классику (пожелтевшие страницы старинного тома, списанного из какой-то библиотеки, который я читаю, почти буквально пахнут библиотечной пылью веков), чтобы стало очевидным движение нарратива от вымысла к не такой уж, как видно, и реальной реальности.
В интернете посмотрел – переводили Гонкуров на русский редко и несистематично.
Скажем, роман «Литераторы» (аналогичное бальзаковским «Утраченным иллюзиям» разоблачение литературного чистогана), который я хотел бы прочитать, кажется, в советские времена не выходил вовсе (даже и под своим вторым названием «Шарль Демайи»).
Следовательно, эти люди, два брата, старший Эдмон и младший Жюль, пишущие друг о друге так, как не пишут даже о любовниках, ещё не знают, что большинство их постоянных собеседников по обедам у Принцессы Матильды и у ресторатора Маньи (Флобер, Готье, Ренан, над которым они глумятся, Гюго, которому они завидуют, Сен-Бёв, Тургенев и даже Тэн, и позже Золя) прославятся больше, чем они.
От самих же Гонкуров, помимо премии, останется только 22-томный дневник, изданный спустя сто лет (дату его выпуска постоянно переносили, настолько правдиво братья описали свет французской интеллектуальной элиты) и который был издан по-русски в 1964 году объёмным двухтомником, полным умолчаний и сокращений.
По структуре Дневники (первый том их писал, в основном, младший, Жюль, умирающий в 1870-м году, который пишет уже старший, Эдмон, чьи записи начинаются фиксацией многодневной агонии Жюля и продолжаются на весь второй том (1871 – 1896) весьма напоминают литературные тетради Лидии Гинзбург.
Здесь, во-первых, тоже есть воспоминания о своих великих соратниках и современниках, симпатичные (и не очень) портреты писателей и художников (больше всех повезло Флоберу и Гаварни).
Во-вторых, «творческая лаборатория», состоящая, скажем, из зарисовок родственников или просто знакомых, которые можно было бы позже использовать в прозе (прозванные «натуралистами» братья буквально грезили научной точностью своих художественных текстов).
А ещё дотошные описания исследовательских посещений больницы для бедняков или женской тюрьмы, так же необходимые для кропотливого воссоздания антуража в будущих работах.
В-третьих, это ещё и дневники путешествий, скажем, в Германию или в Амстердам, а так же перемещений по французской провинции.
В-четвёртых, это описания музеев, картин, рисунков и гравюр – Гонкуры были собирателями и ценителями прекрасного, авторами пары монографий; их экфрасисы – первые, встреченные мной, которые можно читать без внутреннего напряжения.
Части жизни и внутреннего сопротивления Лидии Гинзбург, занятые литературоведением, у Гонкуров были заняты искусством и я не знаю (не встречал) текстов с более замороченными эстетическими заказами и капризами, такой погружённости в пластические выкрутасы (если только у себя)…
Гонкуры, как и Гинзбург, не приемлют политического строя (что, впрочем, не мешает им регулярно столоваться у Матильды, которую Жюль нарекает «глупой») и современных им нравов (многие их работы связаны с реконструкцией и описанием эпистолы предыдущего, галантного века, когда люди были одержимы не тем, как заработать, но тем, как потратить, с умом развлекая себя).
В-пятых, это авторефлексия, творческая и человеческая, фиксация мыслей, впечатлений, чувств; формулирование себя, анализ своего (или чужого) творчества.
Все эти темы, разумеется, перепутаны, записки разной степени длины и прописанности (изысканности и утончённости, остроумности или банальности) чередуются без особого плана, хотя, время от времени, внутри них возникают локальные сюжеты – если тема вылезает за рамки одного-двух дней.
А таких микроисторий тут масса - это многочисленные поездки, провал театральной постановки, регулярные посиделки в одними и теми же персонажами или же описание смертельных болезней – сначала служанки Розы, затем агонии Жюля, с которой я и начал своё чтение и которая придала моему чтению совсем уже романный поворот - несмотря на то, что к началу моего чтения все его герои окончательно и безнадёжно мертвы, только Жюль мёртв дважды.
И только он не знает чем закончится первый том: его смертью.
И тогда дневники вот уже точно ничем не отличаются от романа, в котором, как на старой фотографии, все давным-давно умерли.
И уже совершенно неважно, что Жюль и Эдмон – реальные, а не придуманные люди.
Сначала их собственная субъективность, а потом и разница эпох (и вытекающей отсюда разницы восприятия и оптики) окончательно отчуждают их от моего собственного существования, делая истлевшие в могилах прототипы полустёртыми – ведь от них, помимо их собственных текстов, осталось мало чего; ну, да, вот эти заметки, чем дальше, тем сильнее напоминающие «роман с ключом».
И тогда оказывается, что полевые исследования в больнице или в тюрьме, которые помогали заготавливать подробности для будущих, теперь уже никому не нужных, романов самодостаточны!
То есть, само писание романов, основанных на записях в дневнике, оказывается аппендиксом и лишним звеном, пустой тратой времени, нервов и сил.
Тем более, если учесть, что эти дневники, уже сами по себе, вполне себе эпос.
Дробный, отрывочный, но, тем не менее, более соответствующий характеру чтения и особенностям эпохи блогов да букридеров.
Понадобилась полная перезагрузка зрения для того, чтобы маргинальное превратилось в тренд, в мейнстрим, в забронзовевшую классику (пожелтевшие страницы старинного тома, списанного из какой-то библиотеки, который я читаю, почти буквально пахнут библиотечной пылью веков), чтобы стало очевидным движение нарратива от вымысла к не такой уж, как видно, и реальной реальности.
Добавить комментарий:
