Cедьмая симфония Шостаковича (1943)
Седьмая – единственная симфония Шостаковича, в которой невозможно отрешиться от «литературной» основы, от социального пафоса, навязанного извне: марш захватчиков был и остаётся одной из самых сюжетно внятных, визуально конкретных картин в истории мировой музыки. Когда неопределённость отступает, выдавая чётко очерченный контур рассказа.
Который, впрочем, обрамлен типичным для Шостаковича студнем тающей туманности, маревом, способным вместить в себя любое содержание. Однако же, знание предыстории написания не может отрешить нас от расшифровки вступительного allegro как признания в любви городу на Неве. Тающие в сини скрипицы словно бы обводят контуром мелодии барочные завитушки Зимнего дворца и чёрствых кексов, разбросанных по Невскому проспекту.
Дудочка военного оркеста возникает на шестой минуте, тихо и безопасно, опасность здесь не в самой дудке, вступающей в диалог с фаготом, но в мерном, механистическом движении назойливо зудящей смычковой, сплетённой с барабанной дробью (вспомним слова Барта о шуме мерно работающих машин как о проявлении отсутствия шума), напоимнающей то ли пчелиный рой, то ли коллективные щупальца мышиного короля. Заворожённость дудочкой – вот что роднит Седьмую со сказкой про дудочку, которая увела из города и утопила в воде крысиные полчища.
Позже в постоянно повторяющую фразу включаются всё новые и новые инструменты, мощь нарастает, совсем как в «Болеро» Равеля (а о чём тогда оно, о страсти ведь, не так ли?), пока экспансия звуков не набирает мощь звучания всего оркеста, до полного неразличения оттенков, до подтёков звуков, до отёков звучания, заслоняющего собой всё окружающее пространство.
Могу только в скобках заметить, что архитектурные детали (арки?) из духовых, постоянно прерывающие постоянные возвраты музыкальных фраз, выглядят совершенейшим аналогом сталинского неоклассицизма. Я не к тому, чтобы проводить параллели между двумя тоталитарными режимами, совершенно неведомо, что Шостакович вкладывал в эти, вскипающие шеренгами знамён, звуки. Однако же между архитектурой начала (там где про любимый-дорогой Питер) и архитектурой нашествия есть прямые структурные соответствия. О’кей, чтобы образнее показать присутствие захватчиков внутри осаждённого города, пусть так, пошло этому сопротивляться.
Запоминающее, эмблематическое звучание длится чуть больше десяти минут. А дальше начинается совершенно другая история. Битва добра со злом, небесного воинства и гадов ползучих, если хотите. На фоне оттаивающего от зимней стужи барокко. Онтологическая диалектика позволяет Шостаковичу воспользоваться Блокадой как поводом, для того, чтобы создать и описать очередной космогонический, по масштабам, конфликт, совершенно не учитывающий размеров человеческого роста.
Потому что морок потрясения сходит, и тишина, в которой одинокая звучит волторна, как одинокий голос тектонического сдвига, есть предвестие какого-то очередного начала или же недостроенного (недобитого) конца. Подвижность последних частей не должна вводить в заблуждение. Речь в них не о врагах, и не о борьбе с ними, не о потерях, но о невозможности жить так, как раньше. О невозможности жить вообще: Восьмая симфония продолжит и углубит это чувство, доведёт его до размеров Вавилонской ямы.
Конец света наступает буднично и незаметно. Настигает в пути, как ночь. И надо жить, хотя ты дважды умер. Даже если нельзя. Даже если уже не можешь.