Одиннадцатая симфония Шостаковича (1957)
Одиннадцатая, имени 1905го года, там, где полно цитат из революционных пэсэн напихано. Они же хотели получить кино, иллюстрирующее, то как было (точнее, не было, их мифологию), реализм и есть превращение музыки в иллюстрацию, в понятный рассказ, с возможным последующим пересказом.

Адажио "Дворцовая площадь". Кадр № 1: Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Хмурое утро, туманное, седое. Кадр № 2: сталь рожка, ослепительно играет на солнце. Кадр №3: тучи сгущаются, контрастируя просветами в небе, оконцами в голубую лазурь. Голая иллюстративность: есть такая акварель - подтёки на небе рифмуются с кровавыми разливами на брусчстке (не помню чья работа, но в учебниках воспроизводили часто и с любовью).

Очень, между прочим, похоже на тему нашествия из прокофьевской сюиты про "Александра Невского": низкое небо над головой, даже не чёрно-белое, но серое, выцветшее как полустаявший снег, понятно олицетворяющий предреволюционную Россию. Оно крутит, выкручивает в воздухе невидимые коридоры.

Первая цитата возникает на шестой минуте (в Седьмой на шестой возникает тема нашествия), но для нас это уже не реалии ревбыта, но, скорее, стилизации из пряничного кино. Цитата доносится словно бы ветром, растворяется словно бы в ветре; низкое, давящее небо опускается ещё на полголовы, как чёрная дыра всасывает в себя остатки света. Возникает вторая цитата, разлагающаяся на лучи, дробь и скрежет. Только сейчас симфонический оркестр разворачивается в почти что полную свою мощь - даже не мощь, но глубину звучания. Эти плавные закругления, олицетворяющие хмурь, напоминают воздушные следы, оставшиеся от американских горок - такие же вертибутылкины, внутри пустые меха, бизе, съеденное на половину.

А это и есть такой аттракцион: русские горки: цитаты из песен выполняют роль страшилок и чудачеств, запрятанных в тёмных комнатах смеха и тоннелях. Ты сидишь возле чайника, в котором пузато отражается твой страдающий лоб, у тебя болит голова, вечное похмелье, экзистенциальная изжога, напоминающая зубную боль, а тут ещё и эти пэсни - то ли соседи с перепою, то ли на улице праздник... Между тем, все эти революционные цитаты переданы дребезжащим, зудящим духовым. То есть, Шостакович то описывал/создавал портрет борьбы за лучшую долю, а вышла зубная боль - не было бы счастья, да несчастье помогло, купи козу и всё в этом духе: чистая экзистенция, невыносимая, непереносимая, оказалась заслонена социальными химерами, оказалась подменена борьбой с внешним.
Так в жизни появляется сюжет, смысл, цель. Хоть какие-то сюжеты, смыслы, цель.

Впрочем, я и не исключаю, что чудовищная социальная извращённость Шостаковича изначально трактовала этот свой опус именно так. С него, тонкогубого да сокровенного, станется. Между тем, звучание набирает мощь, разворачивает щупальца, изо всех сил демонстрирует правильность, незаметно переходя в allegro "9 января" (вторая часть).

Шва между частями не слышно, поэтому 15.53 + 19.54 превращаются в длительный, изматывающий марафон - вся эта "власть советам" давит сильнее и сильнее, от него не скрыться в своей квартире, не запить самогоном, прорывается даже во сне лихим осадком на скулах: полчаса монотонности и однообразия ритмов (вне обычных шостаковских сдвигов, утолщений и затуханий), совершенно ему не свойственных. Понятно: морок и наваждение, в которые не врубаешься, которые пережидаешь. Ага, вот уже и стрелять начали. Пули засвистели (портрет пространства с точки зрения летящей пули), царские, типа. Отрыгивающиеся 37мым (то есть, Пятой). Но всё давится тупой трескатнёй большевистского напора - пришёл и порушил всё, что было, все традиционные гармонии. Не дадим превратить абстракный гуманизм в торжество выхолощенной иллюстрации, никакого Голливуда, раскадровок и понятности, буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя: финальные минуты переменной облачности, окончательно падающей на землю, и застилающей землю как стол скатертью, исполнены сказачного звучания, как если бы мы попадаем в тридевятое царство.

И точно. Третья часть (реквием), начинающаяся с "Вы жертвою пали" (?) есть вхождение в царство мёртвых. И вот здесь все эти ревмотивы, широкие, скрипично-открытые, разливаются, ничем не сдерживаемые, мелькая (на седьмой минуте)то вдруг "Лебединым озером", то каким-нибудь Муроргским. Истошный набат зовёт наверх, надо, надо просыпаться, раздолье превращается в рваный спотыкач: большевизм, тупой и беспощадный, не даёт тебе схорониться (!) даже здесь, требует воскрешения покойников и потомков, всех-всех скелетообразных.

Они и достают тебя в начале четвётой части (аллегрот нон троппо), не всхлипом, но взрывом: погнали наши городских, понеслась душа в рай. задрав штаны и за комсомолом. Четвёртая часть задаёт бешенный ритм, который не сбавляет темпа, оркестрованный постоянными ударными, литаврами, трубами, выбивает из тебя последние остатки индивидуальности, словно ты проходишь конвеер переработки тебя в не-тебя. Звучит как апофеоз и победа, но мы-то знаем, что этот остров необитаем.

Именно поэтому в финале, вдруг, звучание сбрасывает обороты и снова остаётся пустотой, маревом, пустыней, в которой только-только, снова-снова должна зародиться новая жизнь.

Читаю биографию Шостаковича излишне дотошного, социально невменяемого, искаверканного, искорёженного до не дай Бог. Социально извращённого А давление было столь мощным, желание переделаться, встать вровень с веком, столь мощное, что и музыка, вот-вот, почти не сломалась, не предала создателя, ан нет, сердцу не прикажешь, любовь не бросишь в грязный снег апрельский, талант не пропьёшь. А гений, с ним что?!
Сам Шостакович сокрушался, говорил, что слишком много их, симфоний, наклепал, хорошо бы де, половину, убрать. То есть, всё, что после Девятой? В том смысле, что нельзя нормальному (гениальному) композитору больше Девяти писать?

[В своё время написал текст на смерть Шнитке, который назывался "Чисто музыкальное убийство", о том, как Геннадий Рождественский заставлял Шнитке писать Девятую после двух инсультов, что (после Бетховена, Малера, Брукнера etc etc) действительно смерти подобно. Вот Шнитке написал, недописал, и - умер. Хороший был текст. В газете "Челябинский рабочий".]

Шостакович-то имел ввиду то, что много писал на потребу власти, ваял иллюстрации к "Краткому курсу". Но музыка-то всё равно великая. Намерения перерастающая. Поэтому крутить-вертеть её можно как угодно (и в этом - одно из проявлений величия). И грех этим не воспользоваться.

Вот я и пользуюсь.