Бланшо и Чоран
Одновременно почти узнал о смерти Бланшо и о выходе первой русской книги Чорана.
Я недавно писал про Чорана в "Топосе" (выдвинул гипотезу, что именно с него Кортасар писал своего Морелли, а Борис Владимирович Дубин подтвердил мне, что это так), сравнивал его с Бланшо, предполагал, что они могли бы дружить (оба в Париже), но они не дружили. Другое дело - Батай, с которым Чоран был близок.

А вот Бланшо не был близок ни с кем. Жил затворником, нигде не появлялся, интервью не давал, кажется, уже и не писал ничего давно (98 лет, всё-таки), и не только потому, что возраст. Просто он столько написал о молчании, о ненужности литературы, о границах высказывания, о смерти, наконец, что.

Чоран подошёл к этой теме с другой стороны. Границы дискурсов (в том числе, литературных), он воспринимал кожей, как кожу. Неизбывное страдание, депрессии, бессоница, муки мучинические и мысленные мысли, которые прокисают, если их изложить на бумаге; если их зафиксировать; если их вообще изложить. Мысль, пойманная буквами, тут же высыхает и перестаёт переливаться, как медуза, вытащенная из воды; как камень, круглая галька. Высыхая, тускнеет, становится одной из.

Вот и Бланшо - туда же: про ограниченность литературы, про действенность молчания. Сначала казалось, что ограниченность эту можно преодолеть за счёт внимания к конструкциям (книга о Кафке), в которых слова уже не самое важное, они объеъенены в комплексы и комплекты, между которыми гуляет ветер. Коммуникативные аттракционых, топологический язык (беседа Деррида с Подорогой), преодолевающие слова, оставляющие облака сдвинутых смыслов, иной какой-то реальности.

Что их, на самом деле,объединяет: физиологичность высказываний, тексты, сшитые по своим фигурам, не как костюмы, но как кожа. Как выделения. Просто Бланшо в своей бестелесности уже давно вышел за рамки обыденной физиологии, переместился в область едва ли не чистого духа. Он бы тоже мог оказаться прототипом Морелли, если бы Морелли не страдал в больнице, не попадал под автомобиль. Вот потом, когда Морелли не стало, а в его опустевшей квартире стали собираться интеллектуалы и разбирать его бумаги, вышел чистый Бланшо.

Одним из первых текстов Бланшо, опубликованных по-русски, была повесть "При смерти", о том, как любящий мужчина, ценой невероятных энергетических затрат, на несколько мгновений, но всё-таки отодвинул смерть своей любимой женщины, умиравшей долго и мучительно. Вот и сам Бланшо, много лет назад вывел себя из игры, из обычного социального обихода, будто бы отодвинул свою собственную смерть, для начала умерев в общественном пространстве.

Чоран умирал долго и мучительно, фиксируя стадии разложения, до последнего мгновения оставаясь в рамках дружб и дружеских связей. Хотя тексты его, рваные, незаконченные, похожие на розановские фантики - в ту же сторону намагниченного постоянным говорением отсутствия смысла (жизни). Жизнь и смысл рифмуются, отсутствие одного сразу же тянет за собой отсутствие другого. Так он и жил, вне смысла, так он и мучился.

И то, что в русском контексте, во мне лично, они снова пересеклись, такие разные, такие важные и дорогие, это знак, знак. Правда, не знаю чего. И не узнаю никогда - потому что это особая песня - все эти постоянно возникающие символы и знаки, которые ничего не означают, никуда не ведут, затираются себе подобными, отступают в немоту и сокрытость, стёртость ежедневных впечатлений и топтаний на месте. Единственное, что они могут - исподволь возникать в каком-то ином, новом качестве, уже не под своими именами, уже без каких бы то ни было имён, песком, песочком, попадающим в глаза, например.