"Человек без прошлого"
Нисхождение в ад анонимности коллективного бессознательного оборачивается раем натурального обмена. Персонаж фильма отказывается от роли Адама, дающего имена всему, его устраивает житие-бытие в анонимном состоянии до-грехопадения. Грех здесь не плотская любовь, но отсутствие знания о социальных механизмах: ты выпадаешь из них или впадаешь в какое-то иное состояние. Именно поэтому вся окружающая этого персонажа среда оказывается словно бы вневременной. Даже машина полицейского имеет какой-то затрапезный вид. Реалии современной жизни появляются, когда он «выходит» в город или пытается вернуться к нормальной жизни. Да видно нельзя никак: вкусивши однажды вольницы не вернуться сюда, в простоту, невозможно.

Если бы не говорение на другом языке, можно было бы подумать, что это советский, точнее, российский фильм. Всеобщее бомжевание как метафора уже нашего распада и разлада, очень советские (совковые) отношения, быт, убогие декорации. Но наши такого кино снимать не умеют. Или разучились: несмотря на всю чудовищность быта подпольных людей, не оставляет ощущение внутреннего позитивного настроя, оптимистического мессиджа.

Он возникает из-за затенённого, но явного пародийного уровня – во-первых, все эти невзначай возникающие реплики из чёрных фильмов середины прошлого века, исподволь сформировавших пластику этих некрасивых и громоздких людей. То есть, эти экивоки присутствуют как незримый фундамент, и очень смешат. Во-вторых, если брать более близкие аналоги, Каурисмяки поступил как северный аналог Альмадовара – присутствие которого чувствуется и в разливах облупившихся анилиновых красок и в постоянной, наяривающей страсть и грусть, музычке, в том числе, и явно южно-европейского происхождения.

Получается конфликт внутри формы – одновременно дико продвинутой (стёбной, цитатной) и архаичной. Что, видимо, и должно подчёркивать разлад, произошедший в жизни анонима. Конечно, это ещё и кино про кино – не зря точка осчёта сценария – сход главного персонажа с поезда; последний кадр – проезд поезда мимо камеры. Фильм сделал кольцо, вернувшись к логическому началу – туда, к самому первому поезду, который всё пребывает, пребывает и никак не может причалить.