Март: Прокофьев
Г. Рождественский и В. Постникова исполняли в БЗК фортепианные концерты С. С. Прокофьева с симфоническим оркестром академической капеллы. Зал был полон, музыка внятной: за исключением двух моментов из второго концерта, пробирающего тебя с изнанки затылка, весь этот ваш Прокофьев – головное кино, погода для думанья, непонятно о чём.

Первый (самый знакомый) концерт лежит в русле русского канона, оммаж Чайковскому и Рахманинову, пафосная, эпическая декларация, которую Постинкова вколачивала в рояль (выколачивала из рояля) с мощью нерастраченного дьяволианского эротизма. Оркестру не хватало «высоких частот», но зато бэеграунд был густым и наваристым: Постникова билась в его прогалине, в его лунке как пойманная за хвост русалка.

Второй (для одной руки) и четвёртый концерты наращивали градус непохожести, авторского своеволия – это уже не прямодушное разложение романтизма, это вопиющий, мизантропирующих модернизм с фирменными прокофьевскими сдвигами и синкопами. Вот и оркестр выровнялся – скрипичные, в отсутствии фортепианных штурмов второго концерта, вышли на первый план, Постникова не заглушала его, но оформляла, наподобие рамы. Я уже слушал однажды опус Равеля для одной руки (его играл полупарализованный шведский поэт Транстремер): сдержанность и самоограничение идут музыке толко на пользу. Приятное отсутстивие ваты и хрипящих, сопящих духовых, опять же таки.

Самый эффектный, второй концерт играли после перерыва. Постникова и оркестр наши в нём баланс сосуществования, возможно, потому что большие куски оркестр молчал, фо-но шло одиноким соло, никто никому не мешал. Потом вступал оркестр и Постникова тушевалась, исчезала в грозовых раскатах и тд.