сутемки
В метро всегда сумерки, всегда полумрак, жизнь, искусственная как шуба, как нынешняя зима, что вывалилась, вдруг, из короба, румяная, пьяная девка с крашенными волосами. Тебя толкают локтями, выбивают из тебя жизнь, потому что она, жизнь, там, внутри, живая и светится - как запах дорогих духов, который вдруг доносится до тебя - скорее, до зрачков и мочек, нежели до ноздрей. Круглое солнце светит в овальное окно напротив моего стола, контур его нечёткий, границы размываются - как у твоего зрачка, когда ты кончаешь (я ещё помню).

В моменты политических кризисов обостряются грани внутренней жизни, стенки гранёного стакана оказываются съеденными - одна избушка была лубяная, а другая ледяная, начала таять, да вот пока не расстаяла... Странно, как у нас с тобой совпадают контуры - можно прижаться и совпасть, как будто бы так и было с самого начала. Ты знаешь, у меня ни с кем так... даже мысли такой не приходит - воссоединиться. Потому что распавшееся однажды, потом соединению не подлежит, а с тобой у нас - обратная перспектива: есть в будущем некий объединительный лучик, точка, алеф, собирающий нас в тяни-тяни. И даже если я отворачиваюсь к стенке... и даже если ты отворачиваешься к стенке... можно же прижаться и снова припасть-совпасть-согреться, даже одеяла не надо, помнишь, как жарко?!

Тело выучено назубок (гм), как любимое стихотворение, когда ты проговариваешь рифмы внутренним голосом, гласом; оно ещё струится где-то в зеркале нашей прихожей, в экране выключенного телевизора, наэлектризованного пылью твоего отсутствия, до конца ещё не растратило энергию взгляда, собранного градусником, вывешенным за окно, хочешь, я прочитаю тебя как книгу, снова, ещё раз, как любимое стихотворение, которое можно уже не проговаривать внутренним голосом, потому что оно существует уже само по себе, без слов, тихим и медленным облаком, в котором угадывается неглубокий твой пуп, завиточки волос возле ушка, персиковая шерстка на животе, ножки твои точёные с вечными фингалами внизу, ну и красавки, конечно, как их забыть-то... не забудешь никогда, даже перед смертью перед самой...

На кольцевой выживает только тот, кто толкается, как-то народ умеет влиться в народ, этакий фристайл, когда - раз - под белы рученьки - и понесла нелёгкая к эскалатору, не надо съеживаться и ждать, надо быть спокойным и упрямым. С газетой или глянцевым журналом наперевес выезжать к Шуховой башни, сквозь кучкующихся пивопивунов и ветки ветлы, по вытоптанному, затоптанному насмерть снегу. Поймаешь затылком блоголепие, истончаемое Донским монастырём и снова втягиваешь шею по пояс в воротник: вот те бох, а вот - порох.

...машин холодных утюги// холодные твои колени...