Терминатор
Батареи теплые и кажется, что из-за них свет (цвет) комнаты изменился. Кажется, что тёплые батареи имеют другой вкус. Цветы теперь нужно поливать реже, они ушли в спячку, скоро, чувствую, что скоро, навалится предзимняя, зимняя сонливость - как если ты принимаешь снотворное и твои пальцы и губы обёрнуты ватой. Вот и Деррида умер, кто бы мог подумать, что Деррида не будет жить вечно. Смерть Деррида (был такой текст на "Топосе" года два назад) является не смертью автора, но смертью текста, текстов. Ещё при жизни автора, его текстам была присуща некая зыбкость присутствия - они были как бы при авторе, а не сами по себе. Это как для поп-певца, на самом деле, неважно, что он поёт, важно, что демонстрирует самого себя, что, как в анекдоте, "ты не пой, просто ходи туда-сюда". Тексты Деррида не переживут себя и своего автора, они уже при его жизни страдали малокровием, чем дальше - тем сильнее. Именно поэтому так бьёт его смерть - отмирает целый корпус текстов, которым было отдано определённое время нашей (твоей, моей) жизни.

Давно подметил, что пиво из бутылки, из банки и из стакана - три совершенно разных, автономных вида удовольствия. В магазине смотрю на трёхлитровые банки с соком, отчего мне так боязно их покупать? Большие они. Но пятилитровки с питьевой водой ещё объёмнее и тяжелее, а вот их не страшно. Удивительная вещь эстетика. Правильно лишь то, что красиво. В трехлитровке допотопного советского образца тоже можно найти своё очарование и даже поставить в них цветы, розы. Но искать не хочется, тратить силы впустую, вхолостую, когда можно купить бумажный пакет. Он выглядит аутентичнее, словно бы делигируя "соку" иное качество достоверности. Хотя, по логике вещей, всё должно быть прямо противоположно. Бумажные пакеты вытеснили стекло как шампунь мыло. Как паста зубной порошок. И последствия вытеснения кажутся необратимыми. Хотя, на самом деле, если остраниться и задуматься. Тем более, что непонятно, для кого делают эти бумажные пакеты - я ещё ни разу не налил ни одного стакана, не пролив при этом капли. Хотя бы каплю. Словно они специально конструируют особенно неудобные "открывать здесь". Но, тем не менее, бумага, а не стекло, параллелепипед, а не овал или окружность.

Впервые за долгое время пытался смотреть телевизор. Перманентная депрессия. Какие-то певцы, много певцов. Все поют. На всех каналах. И в субботу и в воскресение. Невроз переключателя. Невроз, отражающийся на лицах в общественном транспорте: почти убеждён - отключить трансляцию на пару дней и мимика у людей в метро изменится, разгладится. Дело не в зомбировании, не в тупости устроителей, дело в самой организации этого потока, который, поток, поточен. Самой живой, креативной и единственно интересной по тв оказалась реклама. Рекламные прокладки - единственное что можно смотреть. Скорость, с какой они мелькают и исчезают оказывается аутентичной мессиджу и значению. Все остальное - точно такое же, только растянуто на минуты и даже часы.

Ходили с Аней на фестиваль памяти Шнитке. Слушали оркестр под руководством Спивакова. Из трагической, трагедийной музыки к Гоголю, Спиваков пытался сделать оперетту, пошло кривлялся. В первом отделении играли зубную боль, во втором - музыку к балету, более цельную и связанную. Я все время мучительно думал про Шнитке, про его больную музыку, про расчёсывание ран и болячек. Человек, которому много было дано, просто сидел и говорил - мне плохо, мне плохо, вот как мне плохо, точно и глубоко (глубинно) передавая бездны своего падения. Так, что всё время хочется спросить - и что, и что дальше? Ну, понятно, что тебе плохо. Вот и мне (нам) ничуть не хуже. Но зачем мне нужна тавтология? Каким (тогда) должен быть повод к прослушиванию музыки, этой музыки, не несущей никакой радости? Вся музыка Шнитке - про глобальность разлада и о его собственной неспособности к гармонии, про раздавленность необязательно чем (тоталитаризмом в широком смысле этого слова, как любой формой давления). Для того, чтобы сочинить что-то цельное и не распадающееся на части (как музыка к балету) ему нужно было прибегать к двойному отстранению, к стилизации, к якобы сатире на николаевскую Россию (именно этот, поверхностный фон и считывал в своей интерпретации Спиваков). А оно - красивое, потому что цельное. Но он вспарывает красоту, разлагает её, прибегает к грубым упрощениям в виде цитат из классики (классика для него - знак того самого эдемского сада, из которого он, через свои страдания, был изгнан). Человек уже не может выражать, выражаться напрямую, потому что если напрямую - то сплошная бормашина и бобок.

Тут ведь ещё вот какой интересный момент есть. Вот ты роман написал, потом его ещё нужно на сто раз отредактировать, вычитывать, и в одиночку и в редакции. Он у тебя на зубах навязнет так, что. Первый раз очень смешной эфект вышел - когда я сидел в издательстве с тётенькой-редакторшей бок о бок (она меня ещё бутербродами кормила) и мы с ней построчечно разбирали текст, в том числе, гм, и эротические сцены. Представляете? Теперь, когда я пишу, я думаю о предстартовой подготовке тоже, потому что я не мазо, чтобы через всё это постоянно проходить с нелюбимым и нелюбезным текстом, за который ты несёшь ответственность. И вот Шнитке. Ну, хорошо, он зафиксировал свои страдания, в тот момент когда ему было плохо. Он он ведь не оставляет следы своего неблагополучия на стадии простой фиксации, он доводит их до ума, выводит к людям. То есть, переживает их, опредмеченных, раз за разом. Какие там у них, в музыке, есть стадии? Переписка нот? Оркестровка? Ну и репетиции, да? Представляете, каково это - снова и снова возвращаться в исходное состояние страдания, послужившее толчком к написанию опуса?! Специально, чтобы "глаз замылился", чтобы "словечко" затрепалось, чтобы заболтать его, что ли? Но даже если так, всё равно неприятно осознавать, что страдание может быть ну что ли конвертировано в социальный контекст как всё то же чистое страдание и ничего больше. Ведь у Шнитке нет ремы, одна только тема и только. Шнитке иллюстративен и удивительно плоскостопен, объём появляется только тогда, когда он заглядывает в бездну собственного переживания, объём возникает из перепадов температур и удивительных прозрачных звучков (этакое прорезание морской толщи солнечным лучом), на которые он был большим мастером, ну, например, в опусах 68го года.

Я понял, что есть музыка одиночная. Одноразовая. Когда ты идёшь в концертный зал её слушать. То есть, выделяешь под неё какое-то специальное время своей жизни. Потому что в обычном своём существовании нет и не может быть поводов для её прослушивания. Вот Аня слушает Шнитке в своей машине. Но как можно слушать Шнитке по работе на дорогу, во всех этих пробках? Это значит слушать, но не слышать, потому что хорошее прослушивание музыки - как сон, послевкусие остаётся и долго не рассеивается в течении дня. Когда вроде бы ухватиться не за что, но постоянно ловишь (подлавливаешь) себя на том, что ты возвращаешься к этим зыбким образам. Поймать невозможно. А на концерте пришлось изогнуться ракушкой, чтобы закачать в себя все эти волны полного звучания.