Два фрагмента романа
Постоянное, щемящее ощущение, точнее, стремление оказаться в центре мира. Точно он реально существует и следует с ним совпасть, попасть в него во что бы то ни стало. Не то, чтобы казалось, что жизнь проходит мимо (достаточно нескольких нехитрых ухищрений, чтобы оказаться внутри собственной жизни), поезд уходит и необходимо вскочить на подножку последнего вагона... С этим, как раз, всё нормально, никакой особенной спешки и слежки за собой. И, тем не менее, мир представляется в виде множества параллельно расположенных миров, висящих на невидимых (или видимых?) ниточках под определённым углом и ты всё время перемещаешься из одного мира в соседний, делаешь постоянные поступательные движения, рассматривая жизненный путь как неуклонную, прямую дорогу к некоему центру. Но всё время промахиваешься и оказываешься на обочине. Не социальной обочине и даже не экзистенциальной, но какой? Как объяснить? Выходишь ночью на балкон, безветрие, ни облачка, горят звёзды. Отсюда, с Земли они кажутся воткнутыми в пространство на примерно одной удалённости. Это из «Звёздных войн» и телескопа (из режима компьютерного ожидания, когда экран ноутбука покрывается постоянно летящими во мглу экрана точками) нам известно, что все они распределены очень даже неровно, но если глядеть снизу вверх...
Нет, далёкие звёзды, никакой не центр, глупо называть (ощущать) центром место, в котором ты никогда не окажешься. Но они как бы отбрасывают тебя на несуществующую периферию, куда-то вбок от центральной магистрали, даже если она и называется «Млечный путь», в общем, неважно. Ты строишь жизнь, нагромождая обстоятельства как кирпичи, зарабатываешь деньги, постоянно куда-то продвигаясь. Так почему бы это «куда-то», в конечном счёте, не оказалось тем самым центром, мимо которого ты постоянно проскакиваешь? Особенно, если у тебя появляются возможности и деньги, точнее, деньги и возможности, одно без другого не ходят и ты начинаешь оказываться то в Париже, то в Барселоне, меланхолично подмечая, что, вроде как, и тут, и тут тоже этим самым чаемым центром и не пахнет. Дальше, конечно, есть Нью-Йорк, но каково жителям Нью-Йорка? Им на Марс желать? Что, и им тоже? Так как ощущение это повсеместно и схоже с никотиновой зависимостью.
Вечер сгущается в ночь и оседает (проседает) к прологам улиц. Дома стоят чётко очерченные, точно они – одинокие деревца в степи. Внутри домов чётко очерченные окна. Особенно чётко выточены окна со светом внутри. Клёны осыпают последнюю листву, обнажая исподнее – буханвальдские рёбра (бёдра) эйдосов.
Начинает идти дождь.
*
Как же так незаметно произошло, что из поколения «детей» мы вдруг стали поколением «отцов»? Когда время перещёлкнуло нас в обратной перспективе? Ещё вчера мы качались в уютном гамаке отодвинутого на неопределённое «потом» будущего, боюкали мечты и надежды, ещё только готовясь кем-то стать, но внезапно, настоящее встало перед нами стеклянной стеной; стена есть, а двери отсутствуют; под ногами шелестят осенние листья, дубы и клёны завалили город хохломской росписью, в кинотеатрах идут недоваренные фильмы, даже дома, с книжкой не спрятаться под тёплым, клечатым пледом: и где та книжка? Где тот плед? И где тот дом, который был, был и есть, но в котором уже давно никто не живёт, старая избушка определена под снос, а новой так и не построено, в ней перманентный ремонт, цементная пыль и всё время что-то капает в туалете. Теперь темнеет рано, кислород струится над улицами и проспектами, над всем этим неоновым беспределом: даже если снимешь очки, вытащишь из глаз контактные линзы, неоновые чёртики будут продолжать плясать перед глазами. Кислород загустевает до состояния кленового сиропа, только троллейбусы в состоянии проторанить толщу густого и грустного сиропа, который подкрадывается к освещённым окнам и глядит в освещённые окна. Ты распадаешься на наблюдателя и ведомого, дежурная аптека подмигивает зелёным крестом и ты идёшь дальше, странная штука – время, оно как ветер – берётся из ничего, из «просто так» и однажды начинает затвердевать, как кислород или вечер, дырявой шалью накинутый на жилые и нежилые кварталы. Мы уже знаём всё про сто оттенков грусти, но не перестаём удивляться новым её оттекнкам, вода в стакане после бессоной ночи меняет вкус, к ней примешивается ситцевое небо за оконной рамой, телевизионные антены на доме напротив взбалтывают коктейль невиданной до этого момента тоски, листья летят вперемешку с письмами от умерших людей, дети идут в школу, отцы прокашливаются в ванной комнате. Обратная перспектива приводит к тотальному сужению дороги, которого сначала не замечаешь, а когда заметишь, то будет уже поздно, и поделать ничего нельзя и вернуться невозможно, бреешься утром и смотришь на себя в зеркало. В раковине остаются пока ещё твои волосы, цепляются за гладкий фаянс, не хотят быть смытыми безвозвратно, приходится проводить рукой по холодной поверхности раковины, словно заговаривая будущее ненастье, его не избежать, не избежать, пока лежал – думал, а вот с понедельника, а вот если так, а вот если этак, но, сами знаете, скоро зима и всё такое...