Вагон времени
У заснеженного ночного Злотоуста феноменальный вид. Когда поезд подъезжает, старые заводы и цеха, подсвеченные как рождественские вертепы, бьют с полоборота. Это даже не «Сталкер», это вообще непонятно что: пространства и снега больше, чем у Брейгеля, сюра и многослойности – чем у Босха, кажется, где-то что-то подобное я видел, мелькало в адской иконографии, полный запредел, улёт.

Когда я выезжал из Москвы, шёл дождь. У такси работали дворники. Мы прощались под навесом, так как сильно капало, хлюпало. Плюс каша, сбиваемая сотнями ног. Первый раз я вылез из вагона в Катав-Ивановске. Тихий, безлюдный перрон, ровный, рождественский снег, холод пробирающий до печёнок. Мама говорит, что в Челябе минус тридцать. Завтра сойдём, посмотрим.

Я один в купе. По телевизору комедии и мультики. Еду носят из ресторана. Сначала приносят меню, ты сам вибираешь. Я выбрал солянку и отварной язык. Отварной или варёный? Всё оказалось по-домашнему вкусным, чуть неопрятным и более жирным, чем требуется. Оттого и не выходил на остановках, оттого и не смотрел в окно, потому что – сеть, инет, лента френдов, почта. А ещё писал роман, вошёл в третью книгу, еду, чтобы окончательно подбить бабки этого подзатянувшегося текста. Хотя в нём всего-то на сегодня 150 страниц, просто он во времени вытянулся как трико, пузырится на коленках, пересыхает.

Первый признак усыхания впечатления – беглость и отстранённость пересказа. Именно поэтому рецензии следует писать сразу же по окончании просмотра или чтения. Пока всё свежее. Проходит немного времени и ты начинаешь забывать подробности. Остаются лишь скелет и голая суть. Ты выставляешь более трезвые и взвешенные оценки, но лишаешь текст непосредственности и виноградного мяса. Трепета. Так и с романами – стоит им немного подзадержаться и эпизоды, которые следовало бы развернуть в живые картины, превращаются в скороговорку. Начинаешь рассказывать, тогда как нужно показывать. Это не есть недостаток, это просто другая техника, мне менее интересная (не люблю рэп), хотя слишком долго я не мог понять, что это действительно не есть плохо.

Связь совершенно отменяет расстояния. Не успел выйхать из Москвы, как начались звонки, смски, консультации с мамой. Никакой, блядь, экзистенции, возможности остаться наедине с самим собой и тд и тп. Современный человек, кажется, вообще разучился быть один, стоит только оказаться в одиночестве, ты мгновенно ищешь какую-то соску или костыль – телевизор, радио, инет. Особенно Инет – весь строй жизни просто вопиет против чтения и письма. Я имею ввиду творческого чтения и творческого письма, чтения-размышления, письма-изменения-себя-или-чего-то-вокруг. Может быть, оттого и вопиет, что и чтение и письмо – это всегда одиночество и предоставленность самому себе, формирование своего собственного опыта, а мы от этого отвыкаем, мы к этому просто не приспособлены. Я же по себе знаю, как я сам, как лично я отлыниваю от письма, от чтения. До последнего просиживая у источников, на которые можно переложить творческую составляющую, а самому немного полениться.

Я люблю читать, ещё более люблю писать и не умею говорить. Тем не менее, всё чаще я замечаю, что воспринимаю свои привычки писать и читать как атавизм, и это я, «труженица села»!

...поезд снова сделал полукруг и зашёл на посадку уже после Златоуста, видимо, с другой стороны. Мы на пригорке, а над нами систематические огни, точно взлетной площадки (на самом деле, улиц и дорог) и адские поддувала вдали и отчётливо фаллические трубы и этот люминисцентный свет, который любое пространство делает пространством отчуждения...

...порой, всё переделаешь, прежде чем сядешь читать или писать. А то и забудешь, сил лишишься. То есть, когда начнёшь писать или читать, то хрен уже остановишься, но необходимо усилие вхождения, и усилие это требует от меня всё больших и больших усилий.
Странно: с одной стороны человек эмансипируется, пестует свою свободу и осознанно теперь осознает свою суверенность и неповторимость, но с другой-становится всё более зависимым и слабым. Оказывается, свобода не делает нас сильнее, вот что важно и интересно. И ещё: с другой стороны, инет и всяческая виртуальность требуют огромного количества букв. Вроде бы, письмо возвращается.
Но это какое-то иное письмо, письмо застрявшее между письмом и устной речью. Оно как бы нефиксируется, просто течёт и тут же исчезает – как в чате, как в аське, и оно такое нестойкое, летучее как газ или прямая речь, сказал и забыл, будто бы и не говорил (а ты и не говорил), потом силишься вспомнить и не можешь. А потому что ты ничего не говорил, только пальцами махал, бил по клавишам. А человек в аське тебе говорит: ну как же, это же было, было, проверь логи. Я никогда не проверяю свои логи, я верю людям.
И вот это письмо начинает доминировать. Как и чтение, после которого тоже ничего в голове не остаётся, иначе мы бы все распухли от рецептов правильного питания и образа жизни и от всех этих ненужно-нужных подробностей, выхваченных из газет. Причём, наши газеты дают ссылки на чужие, ихние газеты, которые сами продают-передают информацию в жеванном-пережёванном виде. А ведь ещё есть такая чума, как научно-популярные передачи. Их смотрят люди, которые хотят знать больше. Но там даже «картинка» ничего не говорит. Она говорить не умеет. Как бы письмо. Как бы чтение. Как бы знание. Странно.

Ладно. Зато в поезде можно просто лежать, не включая свет, в полной темноте. Если ты будешь лежать в полной темноте в своей квартире, подавляя позывы включить тв, радио или музцентр или, хотя бы, настольную лампу, то на тебя тут же начинают наваливаться неприятные мысли и образы, отчего начинаешь дрочить. Но всё время ты дрочить не можешь, поэтому неприятные тени мыслей и тени образов наваливаются всё равно. И тогда ты встаёшь и включаешь свет.
А в поезде ты лежишь и слушаешь перестук колёс (его ещё не отменили), и он не совпадает с твоим сердечным ритмом. И ты чувствуешь на себе подрагивание и поскрипывание вагона, всех его составляющих, весь этот хорошо темперированный клавир, а главное – даже если ты ничего не делаешь, ты всё равно делаешь очень важную работу по перемещению в пространстве и это оказывается крайне увлекательным занятием, даже если ты и не смотришь в окно, а просто пишешь в аську Ленке или Левкину – только что проехали Уфу. И Левкин начинает радоваться и ты очень хорошо видешь как он радуется, так как связь отменяет расстояние ещё больше, чем воображение.

Расстояние отменяется ещё и отсутствием свободного пространства, что мешает тебе воспринимать твоё нынешнее состояние как синекуру (еду носят, кино показывают, инет фурычит, пиши-читай и занимайся прыщиками собственного самосознания), тем более, что внутренний голос всё время хочет маркировать твоё состояние как дискомфортное. Нет-нет-нет, отвечаешь ты бодрым голосом своему внутреннему голосу, тут всё клёва, хоть покупай билет до Владивостока, чтобы роман в пути закончить. Но тут же понимаешь, что смог бы подвергнуть себя подобному издевательству только за очень особенные деньги. Даже любовь с кем-то из Владивостока (знаю примеры) крутят обречённо не надеясь на скорую встречу. А потому что, несмотря на зеркала и духоту, с которой не справляется кондиционер, несмотря на световое табло, сообщающее местное время и свободен ли ватерклозет, несмотря на то, что, в сущности, ты ведешь вполне привычное для себя существование (как бы читаешь, как бы пишешь, лазишь по сети), что-то заставляет тебя ждать окончания синекуры. Возможно, что всё здесь просто чужое. Тебе чужое. Хотя и родное.

Отсутствие пространства компенсируется избытком времени. Всегда так. Хоть закономерность выводи. Что очень странно: избыток времени, на самом-то деле, говорит о его чудовищном дефиците, тотальной недостаточности. Потому что ты его тратишь так, словно бы его много, а его так мало. Мало прошло. Мало осталось. Мало чего успел сделать. Ещё меньше успеешь. Всё, что мог, ты уже совершил и тд. И это первый признак того, что времени уже почти не осталось – когда ты не знаешь, куда его девать и чем заняться. Так как в такой ситуации невозможно читать или писать, или делать что-то ещё и, тем более, просто лежать на кровати. Нужно срываться куда-то, бежать, обниматься, или что? Или как? Хорошо, что мы не знаем своего конца. Я написал это и почувствовал, что у меня заболела голова. Над левым глазом. Над глазницей левого глаза. Поезд сильно наклонился. Дернулся. Набрал скорость. Зарядка телефона бьется о панель деревянной оббивки. Ух как дернуло и наклонило теперь уже в другую сторону. Это пока я писал, убивая избыток времени, мы почти уже подъехали к Миассу. Значит, до Челябинска осталось часа два. Значит, пошли уже заезженные, почти уже совсем знакомые, залюбленные места.

На самом деле, домой ехать всегда страшно. Особенно в этот раз. Родители переехали в новый, недавно отстроенный дом. Полы с подогревом и мраморные подоконники. Квартира, из которой я уезжал в Мск в последний раз (и во все прочие разы) раззорена, её уже более не существует в том виде, в каком я её помню. Даже и не знаю, стоит ли заходить в неё теперь, лучше помнить её живой</>? Я не могу назвать себя особенно чувствительным человеком. Тонко чувствующий – да, но не чувствительный. Меня мало что трогает. Когда я понял, что меня совершенно не трогает письмо и чтение я даже испугался. А потом подумал, что нормально, что так и должно быть. Сколько ж можно надрывать пальцы и глаза, глаза и пальцы. Пальцы и глаза.