Тридцать лет спустя
Когда тебя выбирают или ты выбираешь, то тебя в этом выборе (в ту или иную сторону) тебя нет, ты отсутствуешь. Есть лишь решётка выбора, но нет воли, а воля, вероятно, и есть ты. Как если у тебя нет тела, но есть намерения. Только когда нет выбора, нет ветра, когда всё предопределено, ты начинаешь ощущать рисунок уже не роли, но судьбы.

Слова похожи на карамель. Раньше такие привозили из Москвы, из командировки. Карамель "Рот-фронт" и лимонные мармеладные дольки в круглой банке. Словно ты запускаешь руку в вазочку с карамельками, они шуршат фантиками, внутри сладкое ядро, калории. Представляешь? Слова имеют разный вкус, разный цвет, говорить - набивать рот липкой сладостью. В телевизоре истошно кричит Малахов. Почему он всегда кричит? Рейтинг - это истошный крик? Крик - сплошная, тотальная бездуховность. Меня выворачивает наизнанку, я иду на улицу.

Я хорошо поработал, встал в шесть (четыре по старому стилю), сделал свою норму, ежедневные пять страниц, потом посмотрел "Бэтмена". Уже какой день смотрю "Беэмена", вариации на ничшеанские темы сверхчеловека. Про что "Бэтмен"? Про то, что есть люди, наделённые сверхъестественными способностями. Есть "светлые" сверхлюди и, разумеется, "тёмные", изнаночные. Но все они обязательно травмированы. В детстве или судьбой. Без травмы нет сверхсилы. Проповедь заурядства. Хотел бы ты быть Бэменом? Врял ли. Я хотел бы знать тайну Бэтмена. Его сила - в его тайне. Его привлекательность - в его тайне. Нет тайны - нет Бэтмена. Каждый из нас может стать чуть-чуть сверхчеловеком, достаточно заиметь тайну. Тайна равна травме. Я пошёл гулять по посёлку своего детства. В магазине, куда я зашёл за "Нарзаном" продавщицы смотрели "Тутси". Дастин Хоффман накладывал ресницы. Бэтмен никак не мог уйти от видений своего прошлого, от момента убийства родителей. Если бы его не было, стал бы Брюс Уэйн миллионером и летучей мышью?

Место, где мы построили свой дом - самое начало пригородного посёлка. Оказывается, что это место изменилось меньше всего. Тут всё тот же частный сектор, только вместо заваливающихся избушек понавтыкали особняков, торчащих за глухими заборами. Наш дом отличается, во-первых, размерами (самый большой), во-вторых, прозрачным изящным забором. Нетипичная архитектура. Полярная просто мгла, которую стараются не замечать люди без лиц. Кучкуются, ходят под ручку, ковыляют с сумками. Когда-то я ездил по этим улицам на велосипеде "Школьник". Помню кочку возле школы № 97, помню и номер школы, второй (новый) корпус построили уже когда детство закончилось. Но он, "новый", уже был вписан в пространство. А всё остальное появилось позже, когда меня уже не было тут.

Раньше (в детстве) среда росла как кристаллы купороса, она была органичной. Даже если мимо улицы Печёрской прокладывали теплотрассу, мы мгновенно обживали её своими играми. Нынешнее пространство лишено органики, всё вокруг (улицы, дороги, объекты) атомизировались. Они как бы не связаны между собой. Раздрай и вывихи суставов. Разношенность всего. Когда объявили капитализм, то предприимчивые люди начали открывать лавки и магазины, проламывая стены первых этажей. В неприспособленных для торговли помещениях. До сих пор так и осталось, только разрослось сильнее: колченогие фасады на два окна + дверь, навес, вывеска (типа парикмахерской "Мастер и Маргарита" с большими ножницами наперевес). Респект выражается в свежей окраске окружающих окна и двери, из-за чего дом выглядит покрытым заплатками. Граффити "Юревич - дурак" (новый мэр), билборд "Тарасов. Слышать и услышать" (старый мэр), граффити выглядит органичнее билдорбда, воткнутого костью в старом зубе. Классова война подменена политической, т.е. выхолощена. Падает прошлогодний снег, редкий и чистый.
Зато тут не бомжей и бездомных собак (хотя постоянно слышен собачий лай), лица у людей сосредоточенные, но не так, как в Москве, более свободные, что ли. Более отпущенные на свободу, незамотивированные. Чем дальше в посёлок - тем больше "новых" домов (они уже не выглядят новыми, "новые" они от того, что я их не помню, их не было и поэтому они искажают пространство), старой застройки почти не осталось. Я дошел до каких-то невообразимых глубин - промтоварного магазина, куда мы бегали в отдел игрушек и до клуба, куда мы ходили в кино и за которым жизнь просто заканчивалась.
В книжном моего детства - фитнес-клуб. Промтоварный существует до сих пор, хотя его уплотнили продуктовым, в клубе находится ночной клуб. Я вдруг вспомнил, как мы смотрели в этом клубе французскую комедию "Никаких проблем" (труп возят в багажнике) и когда после фильма мы выходили, кто-то из зрителей, уже в дверях, крикнул, что, мол, кто оставил варешки? И кто-то из выходящих откликнулся, обернувшись: "никаких проблем". Кажется, я вспомнил интонацию, с которой они это выкрикнули. Клуб был концом ойкумены, обитаемого мира. Я и сегодня не решился идти дальше, туда, куда уходила дорога. Это я сейчас знаю, что там посёлок Фёдоровка и край Ширшнёвского водохранилища, а тогда мне казалось, что дорога упирается прямо в море. В моей памяти конец этой дороги упирается в волны цвета морской волны.

Я понял, что не могу входить в контакт со всеми этими объектами, не стал входить в промтоварный, прошёл мимо клуба, как если не он был целью моей прогулки. Я могу всё это только наблюдать со стороны. Улицы Столбовая и Железная, Кузнецова и Горьковская. Любы Ковшовой, дальше которой снова начинается частный сектор, спускающийся к другому берегу Шершней (параллельно нарастает громад соснового бора, упирающегося с одной стороны в карьер "Изумруд", а с другой - в белые стены психбольницы). Когда-то не было роднее этих улиц. Роднее означает "безопаснее". Теперь я хожу внутренне сжавшись. Не распрямляюсь. Мама смотрит на меня и говорит, что я горблюсь. Вчера ездил на старую квартиру. Где мы... жили. Она раззорена. Теперь я точно лишён корней, несмотря на то, что на этом витке жизни возник этот дом и этот посёлок. В Мск меня очень часто накрывало ощущение предсказуемости - я знал где что лежит. Ножи или ножницы. Я помнил и память словно бы помогала мне пользоваться ими. Вот этим половинком c дырочкой для крючка или этой ручкой для сковороды. Перманентные фантомные корчи. Теперь и этого нет. Новый дом. Новые места. Новые вещи. Даже всё старое зазвучало, заиграло тут как-то иначе.

Деревня называется селом, если в ней есть церковь (или наоборот?). Дом становится особняком, если в нём есть камин. Быть Вайлем-и-Генисом своей жизни. Идти по улице Печерской, которая начинается от фабрики глухонемых (её построили на моей памяти, ещё в дошкольности, на её месте в моих снах возвышался готический замок, сразу за которым начинается огороженная территория психбольницы, психбольница существует до сих пор, окна светятся) и упирается в железную дорогу (здравствуйте, доктор Фрейд), а в стороне светится павильон школы № 83 (тоже ведь помню номер), которая теперь похожа на петергофский Эрмитаж).
Я прошёл всю Печёрскую в двадцать домов. Мимо ристалищ и капищ. Сугробы. Мгла. То, что сохранилось - углубилось, ушло в глухую несознанку, заросло темнотой, умолчаниями, то, что наросло выхолощено и похоже на картон оперетточных декораций (с изнанки). На этом пустыре ставили ёлку и сколачивали горку. Убого, но. Теперь стоит дом. Теперь везде дома. Каждый из них автономен, улицы похожи на щербатые челюсти с расшатанными коренными. Масса неопознанных лежащих (вмерзших в землю) объектов. Когда-то эти пространства были исполнены тайны, они были глубокими и в них отсутствовало эхо.

Это история не про ушедшее в песок детство и не про изменившиеся обстоятельства, не про время и почти не про пространство. Не про то, что нужно вспомнить или попытаться вписаться. Просто нужно как-то примириться с пейзажем, нет, не пустить его в себя, но расставить свои собственные акценты. Зафиксировать изменения, ибо акценты знакомой территории сместились. Так на картах изображают дрейф материков. Перенос ударений. Образование тромбов и новых сгущений. Или напротив - новая распахнутость, пузырящаяся как старое трико на ревматизной коленке.
В довершении всего я прочитал хорошую статью про Катаева (в "Новом мире") и принялся читать "Алмазный мой венец". Если раньше книга была одним из основных источников информации (выковыривал изюм биографических сведений), то теперь интереснее маргиналии. Попытки старого человека... выбраться из-под обломков прошлого. Лучше смотреть на этот посёлок из окна второго этажа. Дымы над домами. Искусственный свет. Собаки брешут. Высокий полумесяц. Когда-то я провидчески написал: "Лоскутики дачных мест, бездонные точно моря..." Я смотрю на эту нарезку сверху вниз. На спутниковую тарелку, прикреплённую к покосившемуся сортиру. Клава кубарем скатывается с лестницы. Тутси кормит в телевизоре ребёнка. Мама говорит по телефону с Евой. Хочется спать.

Утром я снова читаю Катаева. Про Бунина. И снова выковыриваю изюм из булок. Сам по себе Катаев (стиль, человек) не интересен. Возможно, всё дело в шрифтах, вытершихся со временем, в старой бумаге старой книги, напечатанной ещё при большевиках (первый завод - 200 тыщ экз). Несколько раз ловил себя на том, что хорошо бы прочитать этот же самый текст в более новом издании. Как пересесть на более комфортабельную иномарку. Когда-то я провидчески написал: "Не нужно, уверен, // Катаев-Каверин// особое что-то измочь..." Мой редактор тогда удивился: "Как, вы ставите знак равенства между этими разными людьми?" С Катаевым ему всё было понятно, но Каверин? Теперь это уже неважно, все они под спудом. Шестидесятническое говно, которым переполнены новые полки нашей старой библиотеки. Красивая, аристократическая мебель, застеклённые стеллажи. Критик в "Новом мире" "отмазывает" автора романа "За советскую власть".
Какая разница?! Особенно теперь. Подшивки "Нового мира". Шлягеры прошлого лета. Хотя нужно отметить, что шестидесятническое говно тёплое и задушевное. Полки с постмодернистами наполнены жёстким говном, недушевным. К ним не тянет. Есть классики. Есть филологические штудии, наконец. Письма и мемуары. Изменившаяся на моих глазах парадигма не оставляет никаких сомнений и заблуждений - пока ты жив нужно писать, возиться, что-то делать. Но ты уходишь и это тоже уходит. Уйдёт. Все бутылки, выпущенные в океан, в конечном счёте, тонут. Обязаны потонуть. Чтобы не превраться в говно. Литература важна как жизнь, как про-явление жизни. Иголка от вечного примуса мне не нужна. Я не хочу жить вечно. Как и дача на Канарах. Кстати, новый роман почти дописан, ибо я не знаю, чем бы я занимался и как бы мог убивать своё время, если бы не писал свои романы. Теперь выхожу на финал. Получается чуть меньше, чем я планировал.

Снова падает снег. На деревья и на оставшиеся от осени червлённые листья. Я сижу напротив окна, за которым небольшая роща, за рощицей - Уфимский (?) тракт и краснокирпичная казарма. Троллейбусные дуги постоянно вычерчивают за деревъями нотный стан, одну и ту же ноту чукотской заброшенности. Радио внизу наигрывает песенку про "Иисуса-ребенка". Дордж Майкл. Я вспоминаю осенний Тунис. Помнишь?