Царское село
Когда отец первый раз привез меня в Питер, мы, разумеется, объехали с ним и пригороды тоже. Больше всех (таинственностью и замком, построенным из прессованной земли) меня волновала Гатчина. Как-то так получилось, что про нее, в отличие от Петергофа и даже Ломоносова, совершенно не было никакой литературы. Я даже пытался взять своих родителей на слабо, мол, не найти вам ни одного путеводителя (город вне туристического охвата), не зная, что на день рождения меня уже ждет книжка с историей Гатчины, родители вместили мне с ней как никогда. Как по написанному.

Кроме того, в Гатчине у нас нашлись дальние родственники по линии мамы. У них мы остановились. Старая семейная пара и их глухонемой сын, который мгновенно завоевал мое сердце, подарив мне пластинку жевательной резинки «Вранглер». Вот с ним мы и обошли Гатчину (в большом дворце еще стояли станки какого-то завода), а потом поехали в Петродворец. Долго ходили по парку и павильонам, потом зашли в ресторан, где папа решил притвориться глухонемым.

Потом, подмигивая и смеясь, он пересказывал маме, что люди вокруг очень сочувствовали маленькому мальчику со звонким голоском, у которого, вот несчастье, глухонемые родители. Папа поступил очень благородно, мгновенно освоив азбуку глухонемых, вдвоем с провожатым они активно махали руками, а я, понимая, что укорот мне не грозит, кричал: «Папа, хочу мороженного!» И мороженное приносили.

Папа и дальний родственник (как же его звали? Эдик? Павлик? Взрослый, одинокий дядька) хорошо взяли на грудь и тогда отец попросил счет. Когда пришла пора расплачиваться, он сдержанно и грустно сказал официанту «спасибо». Оказывается, все делалось именно ради этого судобносного момента. У официанта, разумеется, округлились глаза. Сам я этого не помню, помню только папин рассказ маме.

Зато помню другое. Как быстро наступил вечер, многочисленные туристы рассосались и мы гуляли по парку перед самым закрытием в полном одиночестве. Папа очень любит «Шербурские зонтики», он пытается передать Эдику красоту этой мелодии, начинает ее напевать. Мы спскаемся по лестнице главного каскада вниз. Эдик, разумеется, папу не слышит, но его душа тоже поет, тоже открыта и крылата, как эта просторная и великая архитектура, в ответ он тоже начинает напевать что-то свое. Точнее, мычать. А папа поет «Шербурские зонтики» еще громче, чтобы перекричать Эдика. А я спускаюсь между ними, они держат меня за руки. Сюрреальная картина!

А на следующий день уже без Эдика мы приезжаем в Царское Село, где Пушкин и пиршество барокко! И снова – парк, павильоны… Мне особенно нравится классицистическая Камеронова галерея, висячий сад через который она примыкает ко дворцу. Слова «висячий сад» завораживают, причем и то, что «висячий» (на втором этаже) и то, что «сад» (райский уголок). Я обожаю маргинальные пространства, и на картинах художников возрождения смотрю не сюжет, а пейзаж на втором плане (тогда в этом знали толк). Изучая планы питерских пригородов я пропускаю основные дворцы, мне больше нравятся заброшенные павильоны (особенно славен ими чахоточный, сырой Павловск), всякие конюшни и служебные постройки.

Поэтому, Камеронова галерея, сочетающая приятное с полезным, изначально мой фаворит. Я очень расстраиваюсь, что она закрыта, в нее не попасть. На странное пространство можно смотреть только снизу и вместе со всеми. Папа меня утешает тем, что завтра мы обязательно пойдем в Эрмитаж, где много странных, промежуточных пространств переходов между отдельными зданиями (он не знает, что там меня заранее больше всего волнует «Галерея древней живописи», разбитая при перепланировке на две части, а так же чахлый «Висячий сад» (я разочарован) и «Лоджии Рафаэля», копирующие (больше всего увлекает борхесианский факт вторичности) помещения в Ватикане. Я даю добро и забываю про неудачу с Камероновой галерей.