Между
Звоню, интересуюсь как там у вас погода, отвечают, что под тридцать, а тут три дня подряд дожди, только теперь погода выкарабкивается из-под унавоженного влагой чернозёма. Вчера днем первый раз выбрался в город (придумал дела), чтобы не узнать его. Вчера вечером прошёлся по посёлку до Шершнёвского водохранилища, чтобы когда стемнеет, посидеть под музычку из телефона, на берегу. Берег застроился, особняки как на рублёвке - и все сплошь за монументальными заборами. В сравнении с ними, мы живём как на майдане Независимости, дома наш торчит над посёлком как молочный зуб. Особенно когда полнолуние.

Меня интересует то, что происходит в промежутке, когда не избыток, но недостаток, а если и избыток, то только времени. Как он избывается, структуизируется? Как происходит то, что при перемотке обычно проматывается, съедается монтажем. Вот персонажа бросила девушка, он начинает метаться, включается закадровая музыка и к её истончению персонаж уже выздоравливает. В "Дворянском гнезде" несколько раз (с вариантами) повторяется фраза, мол, Лаврецкий упал на кровать и не спал до утра. Как не спал? Чем занимался и о чём думал? Вот что самое интересное, то, что, на самом деле, нас объединяет - не пики (тут мы все разные), но то, что ниже уровня моря, то самое обыденное, в котором мы все равны. Вот я шёл на берег через всю деревню, чтобы избыть - что? Чтобы замотивировать себя приходом на пляж и что? Вернуться обратно... Мне помогала музыка из телефончика, создававшая некоторую протяжённость, пока батарейки не сели. Музыка, параллельная мыслм, музыка как сама себе мысль, связующее звено.

А ещё, вероятно, образ помогает. Свой собственный образ, который персонаж придумал и несёт по жизни. Один мой приятель любит рассказывать, как сидит на какой-нибудь площади Барселоны (Венеции, Парижа) с блокнтом и записывает. А у него ещё внешность колоритная, характерная, что твой дядя Хэм, ну, понятно, писатель, творящий... Или другой мой приятель, тоже писатель - с трубкой постоянной и обаянием каждого своего жеста продуманного, оправданного, объяснённого. Ты никогда не застанешь его в расплох, в нём, внутри, уже выработался автоматизм этого самого образа-показа, он уже стал им. Они никогда не потеряется, он всегда знает что делать - ему, потому что, образ диктует. Приём, в том числе и литературный, это то, что выпирает, то, что всем заметно и внятно. Итало Кальвино или какой-нить Раймон Кено с конструкцией, которой всё и исчерпывается. В аэропорту видишь человека, погружённого в свой лептоп, при костюме и галстуке, очень сосредоточенного, не иначе сводку мировых бирж анализирует. У меня есть такой приятель, который с каждой посадки пишет в аську: Привет, как дела, вот сижу, объявили регистрацию. Немного наивно, но в тему, да?

Потому что у других замечаешь-подмечаешь - чем деятельность или дискурс вызваны, к психоаналитику ходить не надо, швы мотивации торчат наружу, ты их принимаешь (считываешь), ок, так и надо, значит, учитываешь и общаешься дальше. Твоя задача немного сложнее - спрятаться в переливы полутонов, избежать очевидности, чтобы твои мотивации если и прочитывались то на каком-то более глубоком уровне. Хотя, подчас, задумаешься - зачем, начинаешь вести себя как комикс, но потом всё равно сбиваешься на полутона, природа берёт своё.

Центр города расчистили и почистили, посчитали, он как будто бы больше стал. Дома по проспекту Ленина меньше (это только в сознании, растущем из детства, они занимают все твои горизонты) - возможно, потому что появились новые, "высотные" по-челябинским меркам здания. И какие-то частности (вроде филиала краеведческого музея у публичной библиотеки) убраны, отчего пространства стало больше. Всё больше и больше, точно воздушный океан не висит над городом, но невидимой периной осел на его улицы. Центр Челябинска - это не просто так (он вскипает вокруг Площади Революции и очень быстро - две улицы вверх, две улицы вниз, справа и слева) себя исчерпывает. Центр Челябинска к чему-то обязывает: люди здесь ведут себя не так, как в других районах. Обычный челябинец, идущий по центру города - сама серьёзность и сосредоточенность. Просто финансовый центр мира. Скорбное бесчувствие. Фишка в том, что оно напускное. Челябинцу, в отличае от москвича, который реально озабочен и реально бесчувственен, который озабочен только своим кровным, до всего есть дело и ему всё интересно. но здесь в чести лёгкая хмурость и невозмутимости пачкули Пёстренького, которого, как известно, ничем удивить было нельзя.

Родной город становится чужим, когда элементарные дела даются со скрипом, когда ты не можешь отыскать дешевую оптику (нашёл одну, но очень дорогую) или парикмахерскую. На перекрёстке, где ты жил раньше, все точки посчитаны, там было бы легко подстричься, но туда ходу нет - ты теперь живёшь совсем в другом районе и эта выбитость из привычной житейской инфраструктуры очень хорошо ложится на паралелльную экзистенциальную - со всеми этими переездами. Я хожу по этому центру (кстати, очень много красивых и, главное, ухоженных девушек, женщин, клонированных Ксюш Собчак, которые даже не украшают город, а выводят его существование и восприятие на какой-то иной уровень), по выпрямленным переулкам, и думаю, как бы я жил здесь, что бы делал, если бы не переехал, как жил бы, не замечая перемен и изменений. Ну ходил бы в спортзал два раза в неделю - это единственное, что я смог придумать. Или в бассейн. То есть, постфактум, поразительноым образом, всё отстроилось и подверсталость - вся исчерпанность старой жизни и необходимость новой. Ведь мне даже некуда и не с кем сейчас тут пойти, вообще никого не осталось!

И мне уже начинает казаться, что я никогда не был здесь своим. Даже здесь. Все время боялся встретить кого-нибудь из знакомых, загадывал, кто бы это мог оказаться (ну, разумеется, вовсе не тот, о ком ты думаешь или помнишь), но, разумеется, никого не встретил. А очки купил на продуктовом рынке у остановки Доватора. И очень много магазинов со стройматериалами (пркет, плитка, покрытия) - как в Мск "салоном красоты", буквально везде, а ещё встретил несколько магазинов одежды для беременных. Вот что я тут бы делал - покупал бы одежду для беременных и ездил на красном трамвайчике, изготовленном в Усть-Катаве. Трамвайчике с боками, собранными из гофрированного картона.