Дело о премьере "Бориса Годунова" в Большом Театре
Дело в том, что перед началом спектакля к зрителям вышел Михаил Швыдкой и сказал о том, что сначала премьеру хотели перенести, так как она совпадает с похоронами Бориса Ельцина и в стране объявлен траур. Но поскольку "Борис Годунов" главная русская опера, то творческий коллектив решил посвятить спектакль памяти первого президента России. И попросил почтить память минутой молчания, официально исключив нынешний спектакль из разряда "зрелищно-развлекательных мероприятий".

Всё верно – тяжеловесный «Борис Годунов» - отнюдь не развлечение, напротив, серьезное испытание не только для исполнителей, но и для зрителей, отвыкших от широкоформатных зрелищ и жирных, одышливых блюд. Зрители встают, оказываясь точным воплощением финальной ремарки пушкинской трагедии. "Народ безмолвствует", как ему и положено - но, на этот раз, за-тактом, не в финале, но в прологе. По ту сторону рампы.
Поразительная выходит загогулина!

Ну, что ж, главная, так главная, душеподъёмная, так душеподъёмная, тем более, что совпадение вышло действительно поразительное - опера про царя Бориса, заканчивающаяся его смертью, оказывается эпическим эпилогом эпической личности. Хотя кинорежиссер Александр Сокуров, поставивший нынешнего "Бориса Годунова" как мог старался уйти от исторических параллелей и аллюзий на современность. Ан нет, жгучая актуальность нагоняет оперу, пронизивает её своими токами и звонками мобильных телефонов в зале - из-за чего всё происходящее начинает напоминать сорокинский "День опричника". Хочешь ты этого или нет, но более невозможно отрешиться от внешних обстоятельств. Отныне сокуровский "Борис Годунов" будет тем самым легендарным спектаклем, который возник в день памяти Ельцина.

И здесь кончается искусство и дышат почва и судьба. В интервью, приуроченных к премьере, Александр Сокуров говорил, что ставит спектакль про счастливого царя - ведь Борис умирает добившись верховной власти и осуществив своё предназначение. "Прославим власти сумеречное бремя, её невыносимый гнёт" - писал Мандельштам в 1918 году.
Сокуров славит просветление, оказавшееся сильнее силы власти. Свои страсти-мечты осуществляют и Шуйский и Марина Мнишек и даже её духовный отец-иезуит, претендовавший на половину российской казны. Трактовка эта мало подтверждена сценической логикой - оплывающий айсберг "Бориса Годунова" получился не про "политику", но про страсть. Любовную, властную, самолюбивую. Сбивчивую, неврастеничную.

Амбиции и сильные чувства движут персонажами, заставляя их совершать странные и нетипичные поступки. Историософская составляющая приглушена и на первый план выходят страсти роковые. Для оперы такой сюжет кажется нетипичным - в центре опуса Модеста Мусоргского вовсе не мелодраматические перипитии или личные трагедии, но, если воспользоваться словами Л. Толстого "мысль народная".
Тем не менее, постановщик и оркестр ему в помощь (премьерой дирижировал Александр Ведерников), словно бы растягивают камерные сцены "Бориса Годунова", замедляя музыкальные темпы и создавая паузы, с тем чтобы личные отношения персонажей перетянули густую хтоническую массу густонаселённых картин. Сокуров пытается примерить форму и содержание, вернуть массивной глыбе человеческие очертания и человеческое измерение, что вполне в духе его последних фильмов, как один посвящённых лидерам да вождям.

Все время высматриваешь черты кинематографичности и специфического медитативного сокуровского стиля, однако же основа концепции в том, что массовка, пребывающая на сцене, не замирает ни на мгновение. Постоянное шевеление, избыточность движений, суеты, перебежек, подкидывания шапок, пьяных танцев, хромающих юродивых. Всё это кипит и пенится, мелькает, не давая сосредоточиться на сюжете. Особенно эффектными выглядят первые картины с Красной площадью, перезвоном колоколов, величественным появлением Бориса (Михаил Козаков).
На этот тесный, телесный пластилин накладывается сложносочинённая световая партитура - давно уже не встречал спектакля, в котором свет выполнял такую важную сценическую роль.

Прожектора с разных сторон и стена света, выполняющая роль "зтм", киношного затемнения, под спудом которого переставляют декорации, рассеянные лучи, отделяющие протагонистов от второстепенных персонажей, дрожащие блики, словно бы от переменной облачности или же густой зелени и постоянная смена подсветки, выкрашивающей сцену в марганцово-алое, а то в даггеротипно-серое. Из-за всего этого постоянного колыхания кажется, что действие "Бориса Годунова" происходит на дне морского царства под толщей густой, переливающейся воды. Особенно сильно это ощущение возникает в начале четвёртого действия. Сцена у фонтана, исполненная в насыщенном зелёном цвете, переливается невидимой чешуёй.

Вот где помогло кинематографическое мышление постановщика, использующего в своих фильмах полутона и оттенки, полуподвижные, медитативные картины, оживающие из-за внутренних перетеканий цвета и света, полустёртых цветов и приглушённых всполохов.
Ощущение отстранённости происходящего подчёркивает ещё и то, что сценограф (Юрий Купер) выстроил декорацию таким образом, что мы смотрим на события в опере как бы немного сверху.
Полузатонувшая атлантида "Бориса Годунова" исполнена в шершаво-сероватой гамме, что идеально подходит музыке - то неожиданно вскипающей медными, а то и расползающейся, словно бы старая дерюга. В этом спектакле использована вторая авторская редакция М. Мусоргского (без последующих оркестровок Н. А. Римского-Корсакова и Д.Д. Шостаковича), из-за чего хор и оркестр звучат необыкновенно свежо и чисто. Точнее, очищено.

Крупные планы выдаются солистам, отбрасывающим длинные тени и принимающим пафосные, статичные позы. Главные герои двигаются мало, по контрасту с массовкой, скупо.
Вторая авторская редакция включает большой "польский акт" с большим количеством сольных партий, зато изъята многолюдная "Сцена у собора Василия Блаженного". Акценты смещаются в сторону частности, частного. Бытовых деталей. Неожиданно выходит на первый план тема "отцов и детей" - Марины Мнишек (Марианна Тарасова) и её сурового наставника иезуита Рангони (Петр Мигунов), но и более существенный лейтмотив отношений Царя Бориса и его маленького наследника.
У Сокурова цесаревича Федора поет и играет мальчик (Святослав Гончаров), а детей, известное дело, переиграть невозможно. Особенно на фоне вязкой, утяжелённой бутафории. Умирающий Царь, воспринимающий смерть искуплением многочисленных грехов, едва ли не силой затаскивает Фёдора на трон, а сам умирает у его подножья.

Когда в оркестре возникают паузы и экраны с английскими титрами гаснут, то становится слышной работа кондиционеров, из-за чего кажется, что зал заполняют стада незримых Пегасов, переминающихся с ноги на ноги и жующих воздух невидимыми губами.
Сухой воздух струится водой, осязаемой воздушной подушкой, словно всё происходящее в зале заранее записано на цифру. Нынешний "Борис Годунов" действительно похож айсберг, с вмёрзшим в него мхом и сором, ледяными пиками густо населённых картин и тонкими прерывистыми ручейками камерных картин. Монументальное начало как "огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля", провисание в середине и медленное восхождение после антракта, связанное с появлением харизматичной Марины Мнишек - точно уверенность завоевателей передаётся оркестру, а затем хору бояр. "Прославим роковое бремя, которое в слезах народный вождь берёт... "Борис умирает просветлённым, высветленный, расхристанный, в белой рубашке, тяжеловесные музыкальные льдины отрываются от остова и тонут в тишине.

Земля плывёт. Мужайтесь, мужи.
Как плугом, океан деля,
Мы будем помнить и в летейской стуже,
Что десяти небес нам стоила земля...

На поклоны выходит смущенный Сокуров, который словно бы придавлен глобальностью замысла, тяжестью музыки. На сцене Большого театра он кажется ещё меньше (на поклоны выходят в декорациях первой картины, изображающей Соборную площадь), чем есть. Старается скрыться за солистами (благо их много), за широкой спиной Юрия Купера и белым костюмом Павла Каплевича. Окончательно смущённый, при первой же возможности, сбегает за правую кулису. Плоский экран, заменяющий занавес (на него проецируют картинку с пером и яблоком) ползёт вниз медленно-медленно, точно в кино про "Титаник". Точно сцена теперь уже окончательно и бесповоротно опускается под воду.